Рагнед не бросил меч.
Такие люди редко расстаются с оружием, которое всю жизнь решало за них любые споры.
Но он опустил остриё.
Не сразу и не смиренно. Сначала он посмотрел на своих людей, на Бранда, на Стейнара, на Фарина, словно искал того, кто ещё признавал старый закон. Но теперь закон исходил уже не только от его меча.
– Это ещё не конец, – сказал Рагнед.
Стейнар кивнул.
– Такой конец был бы слишком красив.
Бранд подошёл к Сайве.
В руке он держал одну из её сломанных струн. За один день он словно постарел на несколько лет.
– Ты сделала песнь тяжёлой.
– Да.
– Тяжёлые песни не любят увозить за море.
Сайва ответила:
– Зато в них труднее потерять живых.
Бранд ничего не сказал.
Он положил сломанную струну у осколка чаши.
Это ещё не было извинением: для извинения одного жеста мало. Но так Бранд показал, что увидел и признал случившееся. Большего он пока не умел.
После тинга весна на Седой Земле не стала ни теплее, ни щедрее.
От новой песни не прибавилось зерна. Рыба не пошла в сети из уважения к новым именам, а камни не стали теплее. Люди Рагнеда и люди Стейнара всё ещё спорили из-за воды, дерева, места у огня, меры соли и очереди на починку паруса.
Но спорили теперь иначе. Не каждый спор начинался с выяснения, кто здесь главный. За один удачный день люди не меняются, но у очага теперь стояла треснувшая чаша, а рядом лежала доска долей. Когда крик становился слишком громким, Нера стучала деревянной мерой и спрашивала:
– О ком вы забыли, пока кричали?
Вопрос раздражал всех, но заставлял замолчать и оглядеться.
Стейнару трижды предлагали стать ярлом Седой Земли.
В первый раз – люди старого Севера: им было страшно жить без привычной власти. Во второй – некоторые его гребцы: они любили Стейнара и устали от бесконечных споров. В третий – Кетиль: он надеялся стать первым советником нового ярла и вернуть себе прежние выгоды.
Стейнар отказался все три раза.
На третий Нера сказала:
– Мог бы согласиться и повесить Кетиля за длинный язык.
– Слишком лёгкая радость.
– Жаль.
Кетиль после этого неделю говорил тише.
Пустую треснувшую чашу оставили у общего очага не как святыню, а как напоминание. Прежде чем хвататься за оружие, спорящие должны были ответить: о ком они забыли?
Борри укрепил доску долей под навесом. Сказал, что если её оставят под дождём, он вернёт старый лад только ради права бить глупых людей по затылку.
Фарин стал учить молодых читать воду у чёрных камней. Когда кто-то назвал его хозяином весла, он ответил:
– Весло долго никому не служит. Оно слушается только тех рук, которые не спорят с водой.
Эска носила дощечку со свежей резьбой с Зеленого Берега в мешочке, сшитом из старого рукава. Нера всё-таки узнала свой рукав и долго бранила девочку. Эска выслушала её почти с улыбкой: впервые её ругали как свою.
Летом пришлось ответить на вопрос, который все откладывали.
Как быть с Зеленым Берегом?
Рагнед предлагал снарядить большой корабль и посадить на него лучших воинов. Бранд хотел сначала увидеть чужой очаг и лишь потом решать, кто имеет право называться первым. Борри собирался взять хорошие топоры, чтобы рубить дерево, а не людей: без крепкого сруба не получится даже мирного плавания. Нера отказывалась идти, пока не появится лишняя соль. Фарин предупреждал, что течение пустит к берегу не всякого. Эска просила взять подарки: ладонь, вырезанная на дощечке, не была сжата в кулак.
Стейнар слушал.
Потом сказал:
– Пойдём не отнимать, а узнавать. Спросим, как они сами себя называют. Не позволят пристать – вернёмся. Дадут воды – выпьем как гости. Встретят с копьями – постараемся уйти без боя.
Рагнед хмыкнул.
– Опять трусишь.
Стейнар улыбнулся.
– Похоже, моя трусость неплохо держится на воде.
Вечером Сайва допела песнь-перепись первой зимы.
Имя Стейнара прозвучало не первым и даже не вторым, а после Первого Гребца, Асмунда, Аули, Неры, Фарина, Борри, Эски, Лагги, Ингви, Харека и ещё многих людей, которых в старом зале сочли бы недостойными песни.
Стейнар слушал и понимал: лучшая месть прежнему забвению – не стать главным героем, а остаться в песне, где хватает места и другим.
Когда люди начали расходиться, Сайва подошла к нему.
– Тебя это не обидело?
– То, что моё имя прозвучало так поздно?
– Да.
– Всю жизнь на моём месте в песне была пустота. Теперь оно среди живых людей. Чего ещё желать?
Она устало улыбнулась.
– Это прозвучало почти красиво. Осторожнее.
– Постараюсь вовремя всё испортить.
У огня они не стали целоваться. Незачем было давать толпе готовую строку для новой песни.
Сайва просто взяла его порезанную ладонь, перевернула и положила на неё кусок новой струны, скрученной из конского волоса и тонкой жилы. Не той, которую перерезал Бранд, а новой.
– Подержи, пока я не вернусь с западных вод.
– Ты тоже идёшь?
– Кто-то должен услышать, как они называют себя. Иначе мужчины решат, что любое незнакомое слово означает «добыча».
Стейнар сжал струну.
– Тогда я пойду с тобой.
– Рядом можно.
На следующий рассвет Эска принесла к огню новую дощечку со свежим знаком. Разрешения она не спросила и просто добавила к песне последнюю, неровную и упрямую строку:
– А за дальней водой стоит железный город. Говорят, там живых людей не вычёркивают.
Стейнар посмотрел на знак.
Он не знал, Гуннвальд ли это. Не знал и того, действительно ли чужая резьба рассказывала о городе, где железо служит живым, а не песням. Может быть, это был всего лишь слух, опередивший корабль.
Но теперь они знали главное.
Мир не кончался там, где северная песнь теряла слова.
И чтобы выжить, их песнь должна была заново учиться говорить на каждом новом берегу.
Открыть в читалке