Мастерская наша стоит в торце пятиэтажки, вход со двора, вывеска висит с восемьдесят девятого года и написана от руки. Буквы за это время выгорели неровно: «ремонт» ещё синий, «обуви» почти белое. Игорь каждую весну говорит, что надо заказать новую, и каждую осень оказывается, что деньги ушли на другое.
Работаем мы с девяти до семи, обед плавающий, воскресенье выходной. По утрам заходят те, кому на работу, вечером те, кто с работы, а днём бывает пусто, и в эти часы я успеваю разобрать полки, обзвонить забывших и посидеть с чаем, глядя, как во дворе разгружают машину с хлебом.
В среду женщина пришла за сапогами к самому закрытию.
Я нашла пару по номеру, поставила на стойку, она посмотрела новый задник, потрогала его изнутри пальцем, осталась довольна, отсчитала деньги без сдачи и не ушла.
Так люди стоят, когда собираются сказать что-то, для чего у них нет подходящего повода. Я подождала. За перегородкой Игорь выключил машинку, и в мастерской стало слышно, как во дворе открывают ворота.
– У меня к вам не по обуви, – сказала она наконец и достала из сумки компас.
Латунный, размером с ладонь, с потемневшей крышкой. Она положила его на стойку между нами, но руку не убрала, так что вещь осталась ничьей.
– Он был в кармане пальто. Пальто я с четверга не надевала, оно у меня на выход.
В четверг она приносила эти самые сапоги. Задник у них был разбит с внутренней стороны, а такое бывает у тех, кто много ходит и при этом ставит ногу немного внутрь, и я тогда спросила, далеко ли ей до работы. Она сказала, что двумя автобусами, потому что прямой отменили ещё в позапрошлом году. Я спросила, почему не трамваем. Она ответила, что трамвай идёт не туда. Я сказала, что туда, просто с другой стороны реки, и она замолчала на середине следующей фразы и молчала всё то время, пока Игорь выписывал квитанцию и объяснял, что задник придётся ставить новый и что это два дня.
Теперь она стояла и ждала, что я скажу про компас.
Я взяла его и повернула к окну. Стекло было исцарапано мелко и часто, как царапается всякая вещь, которую носят вместе с ключами, латунь потемнела там, где она темнеет от рук, и больше на нём не нашлось ничего: ни гравировки, ни выработки под один палец на крышке, ни следа постоянного хвата.
Старая вещь и совершенно ничья.
– Стрелка крутится, – сказала женщина, следя за моими руками так внимательно, будто я могла с компасом что-нибудь сделать. – Всё время крутится, я дома два раза смотрела. – У вас прилавок железный. – Я положила компас на середину стойки и убрала руки. – Он ваш, я к нему отношения не имею. – Я его не покупала. – Это я поняла.
Она посмотрела на меня внимательно и без всякой симпатии, как смотрят на человека, который отказывается принять заказ.
– Тогда почему он появился после разговора с вами?
Я сказала то, что говорю всегда.
– Вы два года ездили двумя автобусами, – сказала я, – и ни разу не посмотрели карту. Компас тут ни при чём. – А что при чём? – Карта. Она у вас в телефоне.
Она подумала. Потом взяла компас, подержала на ладони и убрала в сумку тем движением, каким убирают документы, а не безделушки.
– У меня сын в Заречье, – сказала она уже от двери. – Я к нему тоже двумя автобусами.
Дверь у нас тугая, с доводчиком, который Игорь обещает отрегулировать четвёртый месяц, поэтому все уходят от нас медленнее, чем собирались. Через стекло было видно, как женщина остановилась на крыльце и достала телефон. Карту она смотрела долго, дважды разводила пальцами и один раз оглянулась на дверь.
Потом пошла не к остановке.
Я закрыла кассу, пересчитала выручку, записала в тетрадь, вымыла две кружки и составила на подоконник обувь, которую надо было отдать ещё в сентябре и за которой уже не придут.
Открыть в читалке