Отцовский ящик стоит под верстаком справа, и открывают его редко.
Внутри три банки с гвоздями, которых теперь не купишь, десяток колодок, давно не подходящих ни к одной ноге, и свёрток. Ящик тяжёлый, деревянный, с выемками вместо ручек, и он там стоял всегда: и когда я пришла в мастерскую в первый раз, и потом, все двенадцать лет.
В тот вечер Игорь ушёл во двор разбираться с воротами. Их заклинивает в сырую погоду, и это надолго: сначала он их осматривает, потом идёт за молотком, потом объясняет соседу, отчего они клинят, потом сосед объясняет ему.
Я повесила табличку, сняла халат и вместо того, чтобы идти домой, прошла за перегородку и села на табурет Игоря.
Табурет у него низкий, подпиленный под верстак, и с него всё в мастерской выглядит иначе. Я сидела и смотрела на ящик минуты две.
Потом выдвинула его и развернула ткань.
Зачем я это сделала, объяснить не могу до сих пор. Руки сделали раньше, чем я решила, а решать было нечего: нож лежал так же, как лежит сорок лет, и я, кажется, шла убедиться именно в этом.
Тонкое лезвие. Длинная ровная фаска. Рукоять, отполированная до блеска в одном месте и матовая во всех остальных. У черенка присохло что-то светлое, на наши клеи не похожее.
Как он называется, я знаю уже восемь лет: в тот же вечер нашла такой в интернете, по картинке, с третьей попытки. Игорю не сказала ни тогда, ни потом.
Он вошёл, когда я держала нож в руках, и я не успела ни завернуть его, ни придумать, зачем полезла в отцовский ящик.
– Отцовский, – сказала я первой, потому что говорить первой в таких случаях выгоднее. – Отцовский, – согласился он и взял нож у меня, сразу за рукоять, правильно, как инструмент, а не как память. Подержал, попробовал фаску большим пальцем и повернул к свету. – Слушай. А ведь он не сапожный. – Ты, сколько я тебя знаю, называешь его отцовским. – Так он и лежал в отцовском ящике.
Игорь не отводил глаз от фаски, длинной и ровной, какой у нашего инструмента не бывает, и говорил медленно, как говорит, когда читает вещь.
– Заточен под тонкую кожу. Таким край сводят почти на нет, чтобы кожа легла в загиб, а наш товар им не возьмёшь, сядет на первой же паре. И вот тут, у черенка, светлое. Не наше. – А чей?
Спросила я зря, но иногда быстрее сказать что-нибудь, чем промолчать заметно.
– Вот этого он не говорит, – сказал Игорь.
Он повертел нож ещё немного, попробовал фаску второй раз, и я видела, что он собирается сказать что-то ещё.
Я забрала у него нож, положила на ткань и завернула, как было. Игорь смотрел, но не мешал.
Вопрос я знала дословно и знала давно. Он короткий.
Зачем отец оставил тебе переплётный нож, если сам не переплёл ни одной книги?
Вместо этого я убрала свёрток в ящик, задвинула ящик ногой и сказала, что в четверг придёт мастер по доводчику. Игорь ответил, что мастер приходил в марте и что с тех пор дверь стала хуже. Потом мы погасили свет, он проверил заднюю дверь, я переднюю, и мы пошли домой через двор, где сосед всё ещё стоял у ворот и хотел объяснить нам обоим, отчего они клинят.
Открыть в читалке