Понедельники у нас тихие, и в понедельник хорошо видно, из чего вообще состоит наша работа.
С утра пришёл Валера с третьего этажа, принёс кроссовки сына и минут двадцать рассказывал, что сын кроссовки не бережёт, а стоят они как его, Валерина, недельная зарплата. Он рассказывает это каждый раз и каждый раз новыми словами. Я киваю. Игорь из-за перегородки говорит «угу», не поднимая головы, и Валера уходит успокоенный.
Потом была женщина с сумкой. Сумки мы не берём, я объясняю это раз пятнадцать в неделю и каждый раз чувствую себя виноватой, хотя не понимаю перед кем. Она сказала, что во всём городе никто не берёт, и я сказала, что знаю, и это была правда.
Потом никого не было часа полтора.
Я в такие часы сижу за стойкой и делаю что-нибудь необязательное: переписываю тетрадь заказов, если она замусолилась, прозваниваю тех, кто забыл забрать, разбираю коробку с фурнитурой, где всё перепуталось ещё до меня. Игорь за перегородкой работает и молчит. Он молчит по восемь часов подряд и не считает это чем-то особенным.
За стойку я встала двенадцать лет назад и совершенно случайно.
Я тогда работала в регистратуре во второй поликлинике, и меня оттуда сократили вместе с половиной окна, и я месяц ходила по объявлениям и злилась. А в мастерскую зашла с сапогом. Сапог был мой, каблук отлетел на остановке, и я пришла злая, в одном сапоге и в тапке, которую мне дали в аптеке напротив, чтобы я не шла по снегу так.
Игорь посмотрел на сапог, сказал, что делать надо оба, иначе будет косить, и что у него сейчас никого нет, поэтому подождите двадцать минут. Я села ждать. За эти двадцать минут в мастерскую зашли четыре человека, и все четверо ушли, потому что за стойкой никого не было, а Игорь из-за перегородки их не слышал.
Я ему об этом сказала. Он ответил, что знает.
– И сколько так уходит?
– Половина, наверное.
– И вас это устраивает?
– Нет, – сказал он. – Но я один.
Я сидела в тапке, злая, без работы и с одним сапогом, и сказала, что могу постоять за стойкой неделю, пока ищу нормальное место, если он мне заплатит. Он подумал и заплатил.
Нормальное место я так и не нашла, потому что перестала искать примерно на третий месяц.
Перестала после одного случая.
Тогда я отдала чужие сапоги. Заказы висели бумажками на гвозде, бумажки путались, и я выдала пару не по той. Женщина забрала и ушла, а к вечеру пришла хозяйка. Сапоги были дорогие, а телефона той женщины у нас не было никакого, потому что телефоны я тогда ещё не записывала.
Игорь сказал, что надо искать. Мы искали два дня и не нашли.
Он отдал хозяйке деньги. Это было больше, чем он платил мне за месяц.
Вечером я собрала с подоконника свои вещи и стояла с ними в передней, пока он запирал заднюю дверь, потому что была уверена, что он меня рассчитает.
Он посмотрел на меня и спросил, куда я.
Я сказала: домой.
Он сказал: завтра к девяти.
Про сапоги он больше не говорил никогда, и я до сих пор жду, что однажды вспомнит.
Тетрадь заказов я завела на следующей неделе, с телефонами. Потом придумала звонить забывшим. В ту зиму, когда Игорь слёг с гриппом на две недели, я сама ставила набойки, потому что иначе всё встало бы: он показал один раз, и на простом это не наука, а привычка рук. С рантом я так и не научилась работать. Потом оказалось, что если я говорю с человеком, пока он ждёт, он приходит второй раз и приводит жену.
Про это Игорь однажды сказал так:
– Ты их разговариваешь.
Он имел в виду, что я умею занять человека, пока он ждёт, и это правда, я умею. Но слово я запомнила.
Отец умер восемь лет назад.
Игорь не плакал ни на похоронах, ни после и всю неделю работал как всегда, поэтому я решила, что обошлось. Через несколько дней стало ясно, что нет: однажды утром он дошёл до мастерской, отпер дверь и остался стоять в передней.
Я спросила, что случилось. Он сказал: ничего, сейчас.
Постоял ещё немного и прошёл к машинке.
Наутро было то же самое, и я стала приходить раньше.
Я отпирала, включала свет в передней, ставила чайник и раскладывала квитанции, и, когда он приходил, в мастерской уже был кто-то живой. Тогда он проходил за перегородку и включал свет там сам, и дальше день шёл как день.
Он ни разу меня об этом не попросил. Я тоже ничего не сказала.
В те полгода я была нужна каждое утро, и я помню, что мне было хорошо.
Кончилось оно само. Я однажды застряла в банке, пришла к десяти и увидела, что он уже отпер, уже включил свет и уже работает. Про то, что я опоздала, он не сказал ничего.
Входить один он с тех пор мог. Открывать всё равно продолжала я, и мы об этом не договаривались.
В тот понедельник, ближе к вечеру, пришёл мужчина за ботинками и, пока я искала по номеру, спросил, не мы ли чиним ремни от часов. Я сказала, что нет. Он покивал и ушёл, и это был последний человек за день.
Я закрыла кассу, записала выручку в тетрадь и постояла у окна.
Во дворе шёл снег, первый в том году, и он таял, не долетая.
Открыть в читалке