Понедельники у нас тихие, и в понедельник хорошо видно, из чего вообще состоит наша работа.
С утра пришёл Валера с третьего этажа, принёс кроссовки сына и минут двадцать рассказывал, что сын кроссовки не бережёт, а стоят они как его, Валерина, недельная зарплата. Он рассказывает это каждый раз и каждый раз новыми словами. Я киваю. Игорь из-за перегородки говорит «угу», не поднимая головы, и Валера уходит успокоенный.
Потом была женщина с сумкой. Сумки мы не берём, я объясняю это раз пятнадцать в неделю и каждый раз чувствую себя виноватой, хотя не понимаю перед кем. Она сказала, что во всём городе никто не берёт, и я сказала, что знаю, и это была правда.
Потом никого не было часа полтора.
Я в такие часы сижу за стойкой и делаю что-нибудь необязательное: переписываю тетрадь заказов, если она замусолилась, прозваниваю тех, кто забыл забрать, разбираю коробку с фурнитурой, где всё перепуталось ещё до меня. Игорь за перегородкой работает и молчит. Он молчит по восемь часов подряд и не считает это чем-то особенным.
За стойку я встала двенадцать лет назад и совершенно случайно.
Я тогда работала в регистратуре во второй поликлинике, и меня оттуда сократили вместе с половиной окна, и я месяц ходила по объявлениям и злилась. А в мастерскую зашла с сапогом. Сапог был мой, каблук отлетел на остановке, и я пришла злая, в одном сапоге и в тапке, которую мне дали в аптеке напротив, чтобы я не шла по снегу так.
Игорь посмотрел на сапог, сказал, что делать надо оба, иначе будет косить, и что у него сейчас никого нет, поэтому подождите двадцать минут. Я села ждать. За эти двадцать минут в мастерскую зашли четыре человека, и все четверо ушли, потому что за стойкой никого не было, а Игорь из-за перегородки их не слышал.
Я ему об этом сказала. Он ответил, что знает.
– И сколько так уходит? – Половина, наверное. – И вас это устраивает? – Нет, – сказал он. – Но я один.
Я сидела в тапке, злая, без работы и с одним сапогом, и сказала, что могу постоять за стойкой неделю, пока ищу нормальное место, если он мне заплатит. Он подумал и заплатил.
Нормальное место я так и не нашла, потому что перестала искать примерно на третий месяц. Сначала я поставила тетрадь заказов вместо бумажек на гвозде. Потом придумала звонить забывшим. В ту зиму, когда Игорь слёг с гриппом на две недели, я сама ставила набойки, потому что иначе всё встало бы: он показал один раз, и на простом это не наука, а привычка рук. С рантом я так и не научилась работать. Потом оказалось, что если я говорю с человеком, пока он ждёт, он приходит второй раз и приводит жену.
Про это Игорь однажды сказал так:
– Ты их разговариваешь.
Он имел в виду, что я умею занять человека, пока он ждёт, и это правда, я умею. Но слово я запомнила.
В тот понедельник, ближе к вечеру, пришёл мужчина за ботинками и, пока я искала по номеру, спросил, не мы ли чиним ремни от часов. Я сказала, что нет. Он покивал и ушёл, и это был последний человек за день.
Я закрыла кассу, записала выручку в тетрадь и постояла у окна.
Во дворе шёл снег, первый в том году, и он таял, не долетая.
Открыть в читалке