За хлебом я поехала в четверг, после шести, как Галина и сказала.
Пекарня у них маленькая, в полуподвале на Заводской, с отдельным входом и тремя ступеньками вниз. Внутри жарко, пахнет так, что я минуту стояла и просто дышала, и за прилавком была Галина в том же фартуке, а сестры уже не было.
– Пришли, – сказала она без всякого удивления и стала складывать в пакет: два серых, один белый, и ещё какие-то булки, которых я не просила. – Мне столько не съесть. – Съедите. Это на воскресенье, оно к четвергу как раз доходит.
Я стала платить, она не взяла денег за булки, и мы немного поспорили, и она победила, потому что стояла у себя.
Потом мы разговаривали минут двадцать. Она рассказала, что печь она начала не сама, а от матери, и что мать пекла плохо, и что это её, Галину, всю жизнь мучило, потому что мать была уверена в обратном. Рассказала про Лену, у которой двое и муж вахтой, и про то, что Лена в тесте не понимает ничего и не поймёт, зато считает быстрее и с людьми говорит лучше.
– Значит, вы обе на своём месте, – сказала я. – Значит, обе.
Про лупу она не вспомнила ни разу, и я тоже.
Уже в дверях я оглянулась. Галина протирала прилавок, потом остановилась, вынула из кармана фартука лупу, посмотрела через неё на собственную ладонь и убрала обратно.
Она делала это не в первый раз, это было видно по тому, как быстро всё вышло.
Хлеб мы ели до вторника, и Игорь сказал, что серый лучше, чем в магазине, и спросил, дорого ли. Я сказала, что нет.
В следующий четверг я поехала опять, и потом ещё, и как-то само собой это стало привычкой: я приезжала после шести, брала два серых и белый, и мы разговаривали минут двадцать, и она каждый раз клала что-нибудь сверх.
Один раз я спросила, не жалеет ли она.
– О чём? – Ну, вообще.
Галина подумала и сказала, что жалеет об одном: что не начали лет на пять раньше. Про лупу опять не было ни слова.
Открыть в читалке