У Галины обувь снашивается не так, как у Тамары. Каблук целый, носок целый, а стелька продавлена до картона и задник разбит изнутри: так бывает у людей, которые не ходят, а стоят по двенадцать часов и переминаются.
– Пекарня? – спросила я, выписывая квитанцию. – Пекарня. Мы с сестрой, вдвоём, на Заводской.
Мука была у неё и в шве под язычком, и Игорь потом сказал, что вычистить её оттуда нельзя, можно только сделать вид. Разговорились про воду, и Галина объясняла, что тесто в разные месяцы ведёт себя по-разному и что дело не в муке, а в воде, и что зимой из крана идёт другая, и она это чувствует руками раньше, чем видит по тесту.
– А вы записываете? – Что записывать-то? – Ну какая вода, какой месяц, как повело. Вы же помните.
Галина посмотрела на меня и ничего не ответила.
Пришла она через неделю, раньше срока. Я достала её туфли с полки и положила на стойку, потому что до срока оставалось ещё несколько дней и Игорь к ним не притрагивался. Галина на туфли не посмотрела. Она положила рядом складную лупу. Латунная оправа, десятикратная, стекло без единой царапины, и на оправе ни одного следа от пальцев.
– Заберите, – сказала Галина. – Это не моё. – И не моё. Я такими не пользуюсь и знать не знаю, откуда она взялась. – Она подвинула лупу ко мне. – Вы заберите.
Я объяснила, как умела: вещь пришла к ней, я к этому отношения не имею, и отдать её мне всё равно не получится. Не потому, что я не возьму. Потому, что она от этого не перестанет быть её.
– Тогда выброшу, – сказала Галина без всякой злости. – Выбрасывайте. Только посмотрите сначала.
Она посмотрела. Раскрыла лупу, поднесла к ладони, потом к рукаву, потом к муке в шве на собственной туфле, лежавшей тут же, и я по лицу увидела, что она поняла, что это такое и что с этим можно делать. Секунд десять она этого не скрывала.
Потом сложила лупу и накрыла ладонью.
– Нет, – сказала Галина. – Почему?
Это я спросила зря, но мне правда было интересно.
– Потому что я себя знаю.
Она говорила спокойно, без обиды, и было понятно, что она это уже продумала.
– Начну по вечерам. Потом по выходным. Потом окажется, что мне это важнее, чем печь, а Лена одна не потянет, у неё двое. Я не про то, что нельзя. Я про то, что я не остановлюсь.
Мне было нечего возразить. Я и не стала.
Мы постояли ещё немного. Я спросила, давно ли у них пекарня, она сказала, что шесть лет, и что первые два года они работали вдвоём без выходных и обе похудели, а потом взяли девочку на вечер и стало можно жить.
– А до пекарни? – До пекарни я в столовой была. Двадцать лет. – Галина застегнула сумку. – В столовой хорошо, только там не твоё. Там как скажут.
Она убрала лупу в карман фартука, забрала туфли, заплатила и на прощание сказала, что если нам с Игорем нужен хлеб на неделю, то по четвергам они пекут больше, чем берут, и что подходить надо после шести, когда Лена уже уходит.
Я потом много раз про неё вспоминала, но не в тот вечер. В тот вечер я подумала только, что вот человек, который умеет вовремя сказать нет, и что таких мало.
Открыть в читалке