Ноябрь у нас мёртвый. Осенний вал уже прошёл, зимний ещё не начался, люди донашивают то, что починили в октябре, и в мастерскую заходят в основном погреться и спросить, не берём ли мы сумки. Сумки мы не берём. Перед кем я за это виновата, за двенадцать лет я так и не выяснила.
В ту неделю у нас лежали футляры Величко, и Игорь возился с ними медленно, с удовольствием – работа была не срочная, сдавать её не к пятнице. Три футляра из тридцати одного были не рваные, а прорезанные, и это его занимало больше всего остального.
– Изнутри резали, – сказал он мне во вторник и показал. – Смотри. Снаружи кожа целая, а с изнанки разрез, и края внутрь завёрнуты. – И что это значит? – Что резали изнутри. – Игорь подумал. – Больше ничего не значит. Просто непонятно зачем.
Он поставил футляр на верстак и потом ещё дважды за день к нему возвращался.
Я в это время делала обычные ноябрьские дела: перебрала витрину, выкинула две пары невостребованных с позапрошлой зимы, позвонила в гостиницу насчёт следующей партии и записала на среду женщину, которая хотела перекрасить светлые сапоги в чёрный, хотя мы этого не делаем и я ей сказала, что не делаем, а она всё равно записалась.
Дверь я услышала.
Раньше её было не услыхать. Машинка гудела так, что человек успевал дойти до стойки, пока я оборачивалась, и я привыкла узнавать людей уже вплотную. Новый двигатель работает тихо, дверь теперь слышно с любого места, даже когда Игорь шьёт, и первые дни после установки я вздрагивала.
Вошёл пожилой человек в сером пальто. Снял шапку у порога, обмахнул её от снега, который уже подтаял, и остановился, не подходя к стойке.
– Здравствуйте. Мне бы Игоря Ильича. – Он за перегородкой. Позвать? – Да не надо, если он занят. Я могу подождать.
Он и правда мог. Сел на стул у окна, положил шапку на колени и стал ждать так спокойно, что мне сделалось неловко за собственную занятость. Минут пять я выписывала квитанции, потом не выдержала.
– Вам чаю? – Не откажусь.
Чай у нас плохой, в пакетиках, и кружки разные. Я дала ему ту, что с отбитой ручкой, потому что вторая Игорева, а третью я разбила в сентябре.
– Сафонов Николай Аркадьевич, – сказал он, когда я поставила кружку. – Я на прошлой неделе уже заходил, только его тогда не было.
Он был у него на прошлой неделе, и Игорь тогда был на месте, и они говорили, и Игорь мне про этот разговор рассказал в тот же вечер, и я стояла с чайником и ничего не ответила. Поправлять я не стала и в этот раз.
– Вы по обуви? – Нет. – Сафонов подул на чай. – Я тридцать один год работал мастером производственного обучения. Седьмое училище, потом комбинат. Знаете, где комбинат был? – За мостом. – За мостом. Сейчас там склады.
Он рассказал, что раньше в мастерских по всему городу держали учеников и что это была отдельная должность и отдельная бумажная работа: подобрать человека, договориться с мастером, оформить перевод, потом полгода следить, чтобы не сбежал. Говорил он без всякой ностальгии, скорее как о технологии, которую хорошо знает.
– Много сбегало? – Каждый пятый. – Он сказал это сразу, не задумываясь, и было слышно, что цифру эту он считал. – Из тех, кого вёл я. У других больше.
Пришла женщина с ботинком, я приняла ботинок и выписала квитанцию, и Сафонов всё это время сидел, пил чай и на нас не смотрел, а смотрел в окно, где ничего не происходило.
– Отца его я знал, – сказал он, когда женщина ушла.
Вот тут мне надо было позвать Игоря. Я даже сделала полшага к перегородке.
– Илью Николаевича? – Илью Николаевича. – Сафонов кивнул так, будто я сдала экзамен, и поставил кружку на подоконник. – Он у меня в группе не был, он к тому времени уже работал. Мы познакомились по другому поводу.
Я спросила, по какому.
– Была возможность его перевести. В реставрационные мастерские, по коже. У него были руки, а там как раз требовался человек. – Сафонов помолчал. – Я тогда занимался такими переводами, я вам говорил.
Я налила себе тоже и села с другой стороны стойки, чего обычно не делаю, потому что оттуда неудобно и не видно улицу.
– И что? – И ничего. Согласие он подписал, его приняли, а он не пришёл.
За перегородкой Игорь стучал молотком, редко и несильно, как стучат, когда сажают стельку.
– Может, передумал, – сказала я. – Может. Только передумывают до подписи. – Сафонов сказал это так, будто мы вместе решали задачку. – Я потому и не могу отложить. За тридцать один год у меня всякое было. Кто-то не тянул, кого-то забирали в армию, кто-то женился и уезжал, одного посадили. Это всё понятные истории, они у меня в голове лежат каждая на своём месте. А эта не ложится.
– И вы её сорок лет носите? – Нет, конечно. – Он усмехнулся. – Я про неё сорок лет не вспоминал. А теперь на пенсии, дел нет, и всё это вылезло разом.
Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и развернул его на стойке, повернув ко мне.
Фотокопия бланка, старого, с типографской рамкой. Фамилия, имя, отчество. Подпись – короткая, разборчивая, буква И с длинной петлёй. Дата приёма. И ниже, другим почерком, от руки: «к работе не приступил».
Почерк был отцовский, а петля в заглавной «И» – совсем как у Игоря. Я это увидела сразу и потом весь вечер не могла отделаться.
– Оригинал в архиве мастерских, – сказал Сафонов. – Если Игорю Ильичу понадобится, я скажу, где спросить, там сейчас девочка сидит толковая.
Я смотрела на строчку «к работе не приступил» дольше, чем нужно, чтобы её прочитать.
– А вы что хотите-то? – спросила я наконец. – Понять. – Он пожал плечами так, будто это самое обыкновенное желание на свете, и, наверное, так оно и есть. – Я не в претензии к покойному, вы не думайте. Я не считаю, что он был должен. Просто человек подписал, его взяли, и он не пришёл, а я до сих пор не знаю почему. Сын, может, знает.
– Сын был маленький. – Значит, не знает. – Сафонов встал и стал застёгиваться. – Тогда пусть просто будет в курсе. Вы ему передайте, ладно? Не мне же с этим ходить.
Шапку он надел у самой двери, обеими руками, аккуратно, и вышел, и дверь за ним закрывалась медленно, как у нас всё закрывается.
Копия осталась лежать на стойке.
Игорь вышел минут через десять, с футляром в руке, и сказал, что понял: резали не футляр, а то, что в футляре лежало, и резали второпях, поэтому лезвие и прошло насквозь.
– Кто-то что-то доставал и торопился, – сказал он. – Лет тридцать назад.
Я сказала, что это интересно.
Открыть в читалке