В архив я поехала в конце сентября, в четверг, никому не сказав.
Мастерские за мостом переехали не полностью: половину фонда увезли, а контора и архив остались на прежнем месте, в двухэтажном здании с крыльцом в три ступеньки и с табличкой, на которой две организации вычеркнуты и одна дописана от руки.
Девочка в архиве оказалась лет пятидесяти, полная, в очках на цепочке, и звали её Ольга Витальевна. Толковая она была совершенно.
– По личному составу? Год какой? – Семьдесят какой-то. Я точно не знаю. – Фамилия?
Я назвала фамилию, и она ушла и пропала минут на двадцать.
Я сидела на стуле в коридоре и смотрела на доску объявлений, где висел график отпусков за позапрошлый год, распоряжение о пропускном режиме и объявление о продаже гаража. По коридору два раза прошла женщина с чайником. Где-то за стеной работал принтер, и работал он так, как работают старые принтеры: долго собирался, потом быстро печатал, потом опять собирался.
Я подумала, что Игорь мог бы прийти сюда в апреле, если бы я отдала бумагу, и что тогда всё было бы то же самое: этот коридор, этот график отпусков, эта женщина с чайником. И ничего бы не случилось, кроме того, что он бы знал.
Потом она вернулась с папкой.
– Вот. Только тут немного, две бумажки всего.
Первая была та самая. Тот же бланк, та же типографская рамка, та же подпись с длинной петлёй, и от руки внизу: «к работе не приступил». Копию с неё я держала в руках почти год и знала наизусть.
А вторая была накладная.
Обычная накладная на выдачу инструмента, с номерами, с двумя подписями и с датой, и дата стояла на четыре дня позже, чем на согласии. В графе стояло: нож шерфовальный, один, и номер.
– Это что? – спросила я. – Это он инструмент получил. – Ольга Витальевна посмотрела через очки. – Под роспись, как положено. Их тогда выдавали сразу, чтобы человек приходил со своим.
Я сидела и смотрела на две подписи.
Он не отказался издалека. Он приехал сюда, за мост, поднялся по этим трём ступенькам, расписался, взял нож и ушёл. И больше не пришёл никогда.
– А почему он не работал? – А этого я вам не скажу. – Она пожала плечами без всякого интереса. – Тут только бумаги.
Копию я попросила только со второй: первая у меня была. Ольга Витальевна сделала, приняла деньги и выписала квитанцию.
Уже в дверях я спросила про Сафонова.
– Николай Аркадьевич? – Ольга Витальевна сняла очки. – Так он умер. В мае ещё.
Я стояла и держала папку с двумя листами.
– От чего? – Да сердце. Он тут в апреле был последний раз, копию просил, я делала. – Она подумала. – Хороший был человек. Дотошный.
Я стала складывать листы в папку и промахнулась мимо папки, и листы легли на стол. Я собрала их и сложила снова, и опять промахнулась.
– Вы сядьте, – сказала Ольга Витальевна. – Нет, спасибо.
Обратно я шла пешком, через мост, и шла долго, потому что автобус я пропустила и следующего ждать не стала.
Копия, которую он обещал, была сделана в апреле и лежала где-то у него дома или уже нигде, и никто её теперь не принесёт.
Никто вообще ничего теперь не принесёт.
Открыть в читалке