Новой копии Сафонов не принёс.
Он сказал: «Бывает. Я новую сделаю». Я это запомнила дословно, потому что весь апрель ждала, что он придёт.
В апреле не пришёл. В мае я поймала себя на том, что смотрю на дверь, когда её открывают, и что смотрю не на человека, а на то, есть ли у него в руках бумага. В июне перестала.
В июле я один раз подумала, что, может, он заболел, а потом подумала, что он старый и что у стариков бывает всякое, и на этом остановилась, потому что дальше думать было некуда.
И только в сентябре я поняла, чего именно ждала.
Я ждала, что он придёт и сделает это за меня.
Придёт, положит бумагу на стойку при Игоре, скажет своим ровным голосом, что вот, я обещал, и всё случится само, а я буду стоять рядом и ни в чём не буду виновата, потому что я же не прятала, это он принёс.
Понимание пришло не как удар. Оно пришло как арифметика: сидишь, считаешь выручку, и вдруг ясно, где сходится.
В тот вечер я ничего не сделала.
И на следующий день не сделала, и через неделю. Заминок у меня больше не было: я знала, что должна, и это не мешало мне закрывать кассу, принимать заказы и спрашивать у Славы, поел ли он.
Открыть в читалке