Кабинет Хартмана пах мелом, старой бумагой и остывшим кофе. На подоконнике штабелями лежали проверенные работы с красными пометками на полях, а над столом висела единственная фотография: какой-то выпуск двадцатилетней давности, серые лица, серые пиджаки. Грамот не было: люди, которым есть что доказывать, вешают грамоты; Хартман – фотографии учеников.
Он закрыл дверь, прислонился к столу и долго смотрел на нас обоих – как на задачу, в которой заранее не нравится ответ.
– Я задам один вопрос, – сказал он. – Мне не нужны ни поэзия, ни паника. Получал ли кто-то из вас недопустимую помощь на прежних экзаменах и зачётных работах?
Юлиан посмотрел на меня. Во мне всплыло всё, чему я годами не давала имени: формула, шёпотом брошенная в коридоре; карточка с шаблоном; «случайное» напоминание у двери класса; тезис, поправленный на перемене. Готовыми ответами мы не обменивались ни разу. Я говорила себе, что это поддержка. Но поддержка на экзамене – это мост над правилами, а остальные шли вброд.
Я открыла рот. Юлиан успел первым:
– Нет. – Челюсть у него окаменела. – Клара помогала мне готовиться. Всё.
– Готовиться, – повторил Хартман без выражения. – Три года. Каждый день. Бесплатно.
– Мы друзья.
– Я не спрашивал, кто вы. Я спросил, что происходило на экзаменах и зачётных работах.
– Ничего, – сказал Юлиан твёрже, чем следовало.
Хартман перевёл взгляд на меня:
– Мор?
Если признаться, сколько раз мы стирали границы, сгорим оба. Солгать – я снова его прикрою. Промолчать – останусь семнадцатилетней навсегда.
– Я годами занималась с Юлианом вне экзаменов, – осторожно сказала я. – И слишком часто оказывалась рядом в экзаменационные недели. Больше этого не будет.
В кабинете стало тихо. За окном кто-то прошёл по двору, скрипнул снег. Хартман смотрел на меня долго – не как на нарушительницу, а как на формулировку, которую проверяют на прочность. Он понял ровно столько, сколько было нужно, и, кажется, не стал додумывать ни слова сверх сказанного.
– Достаточно, – сказал он. – Талант, который не держится без тайных подпорок, рано или поздно падает при всех.
Юлиан вздрогнул. Хартман повернулся к нему:
– Отказ в номинации можно оспорить: полное стипендиальное портфолио, две недели, самостоятельно. Самостоятельно – значит без помощи Мор, без помощи Аленбергов и без коридорных чудес. Это понятно?
– Да, – сказал Юлиан сквозь зубы.
– А вам, Мор?
– Да.
– Продолжайте писать, как сегодня. И перестаньте извиняться осанкой.
На это у меня ответа не нашлось. Уже в дверях меня догнала его последняя реплика – уже не мне, а нам обоим:
– И вот ещё что. Дружба, в которой один всегда должник, называется иначе. В моём кабинете можете подумать, как именно. В коридоре – не советую: там слышно.
Открыть в читалке