За дверью кабинета Юлиан поймал меня за запястье. Не грубо – просто внезапно. Тело среагировало раньше головы: я вырвалась и отшатнулась так резко, что ударилась плечом о стену. Глаза у него расширились.
– Клара, я не…
– Я сказала: не надо.
Он медленно опустил руку. В конце коридора кто-то остановился поглазеть; двое младших сделали вид, что изучают доску объявлений, на которой не было ничего, кроме расписания столовой. Шарлотта стояла у лестницы и смотрела – неподвижно, как смотрят из ложи. Юлиан понизил голос:
– Ты меня унижаешь.
– Нет. Я больше этому не потворствую.
– Звучит как месть.
– Это самосохранение.
– Что это значит?
– Что я забираю обратно ту часть своей жизни, которую целиком тратила на тебя.
Он посмотрел на меня растерянно – по-настоящему растерянно. Так смотрит человек, у которого из-под руки убрали перила на привычной лестнице:
– Я думал, мы друзья.
Слово «друзья» прозвучало мягко, и от этого стало только хуже. В первой жизни я жила ради него. Оно объясняло любой перекос: друзья выручают, друзья прощают, друзья понимают, если одному нужно больше. Друзья не ведут счёт. Последнее особенно удобно повторять тому, кто всегда в плюсе.
– Между нами что-то было, – сказала я. – Не уверена, что это называлось дружбой.
Лицо у него потемнело. Подошла Шарлотта и взяла его под локоть – жестом хозяйки, прибирающей спорную вещь:
– Идём, Юлиан. Незачем упрашивать ту, что мечтает о твоём провале.
Мне не должно было быть больно. Но память не спрашивает разрешения: я слишком хорошо помнила, как он выбирал её в той жизни – под люстрами, под вспышки фотографов, под одобрение людей, у которых любовь выглядит убедительнее с деньгами. В этой жизни рана открылась свежей. Юлиан оглянулся на меня один раз – и ушёл с ней.
Я стояла у стены и пересчитывала дыхание, пока коридор не опустел. Плечо ныло. Где-то этажом выше хлопнула дверь, засмеялись. Гимназия жила дальше, и ей не было дела до того, что у стены только что закончилась одна десятилетняя привычка.
Рядом возникла Ханна:
– Мерзко было.
– Часто так?
– Что именно?
– Всё это. Целиком.
Она подумала, поправив очки:
– С ним – всегда. Просто раньше рядом стояла ты, и было незаметно. – Ханна кивнула на мою сумку: – Идём в столовую. После публичных сцен нужно есть, это физиология. Я читала.
– Ты всё читала.
– Не всё. Регламент столовой – четыре раза, остальное по разу.
Так Ханна Бергер стала моей подругой – не через драматическое спасение, а на почве честного отвращения. И ещё благодаря сырникам, которые в тот день были на удивление съедобными.
А назавтра на нашем старом столе в библиотеке появился черновик. Рядом лежала красная ручка – словно сама привычка могла заставить мою руку двигаться.
Открыть в читалке