– Только это немного нечестно, тебе не кажется? – сказала Шарлотта. – Юлиан никогда ничего тебе не обещал.
Вот оно – самое жестокое и самое правдивое предложение за обе мои жизни.
– Нет, – сказала я. – Не обещал.
Юлиан переводил взгляд с одной на другую, внезапно лишний в разговоре о самом себе. Шарлотта шагнула ближе:
– Иногда девочки принимают доброту за влюблённость.
– А иногда девочки принимают доступность за привязанность.
Глаза её сузились. Юлиан тихо сказал:
– Хватит.
Я рассмеялась – не сдержалась. Оба обернулись.
– Простите, – сказала я. – Просто забавно: границы в этом разговоре теперь ставишь ты.
И ушла, пока никто из них не превратил разговор в суд, где мои чувства стали бы уликами против меня.
Срок подачи апелляции истекал в пятницу. Стипендиальный отдел «Эбервальда» принимал портфолио только на бумаге: запечатанная папка, подпись кандидата, подпись консультанта. В первой жизни папку Юлиана собирала я: покупала кремовую бумагу, печатала два экземпляра – он вечно смазывал чернила, – раскладывала сертификаты по хронологии, писала карточки-подсказки к собеседованию и перевязывала всё тёмно-синей лентой. Он говорил, что упаковка – ерунда. И втайне любил, когда вещи красивы.
В эту пятницу я сдала свою папку в восемь ноль пять – первой, в пустом ещё коридоре, где пахло свежим кофе секретарши и типографской краской. К обеду у отдела выстроилась очередь из шести человек с одинаково безупречными папками: у «Эбервальда» были свои представления о том, как выглядит будущее, и все они помещались под тёмно-синюю ленту.
Юлиан пришёл в восемь пятьдесят семь, за три минуты до закрытия. Папка была мятая, лента перекошена, в нижнем углу расплывалось кофейное пятно. Он смотрел на неё с ненавистью, как на предательницу. Шарлотта стояла рядом с новеньким кожаным портфелем.
– Возьми мой, – шепнула она.
– Нет. – Юлиан мотнул головой. – Пусть корявая. Она моя.
Меня это удивило – не настолько, чтобы растрогать, но достаточно, чтобы я запомнила.
Хартман принял обе папки. Взгляд его задержался на кофейном пятне, потом на мне, потом снова на Юлиане.
– Спасибо. Результаты в понедельник.
Выходные тянулись странно. Впервые за много лет у меня не было ни одного срочного дела, связанного с Юлианом: ни отчаянных сообщений, ни паники в последнюю минуту, ни «взгляни разок, это быстро». Время распахнулось, как поле. Сначала я не знала, куда себя деть: свобода непривычна, когда годами умеешь только служить.
Поэтому в субботу я поехала к маме в цветочную лавку, где она подрабатывала по выходным. В первой жизни я почти туда не заглядывала: по субботам у Юлиана были занятия. В лавке пахло мокрыми стеблями и розами. Мама стояла за прилавком и подрезала лилии; волосы она заколола наспех, а фартук был весь в зелёных пятнах. Она выглядела моложе, чем я её помнила, и уставшей сильнее, чем мне хотелось бы.
– Ты здесь? – удивилась она.
– Помогать пришла. Ты же ненавидишь цветы.
– Я ненавижу гвоздики. Это нюанс.
Она рассмеялась и сунула мне ведро. Четыре часа я обрывала листья, заворачивала букеты и слушала лавку. Лавка говорила голосами покупателей: мужчина в дорогом пальто взял самый большой букет и попросил чек «без цветов в названии»; женщина с коляской долго выбирала между тремя тюльпанами и пятью и взяла три; старик покупал одну белую розу – «как всегда», сказала мама, и я не стала спрашивать, кому. Мама перемывала кости тем, кто пытается заменить извинения цветами, да ещё и экономит на букете.
– Запомни, дочь: букетом не починишь того, что сломали словами, – сказала она, отрезая ленту. – Но он помогает начать разговор. Всё в жизни так: сначала повод, потом работа.
В полдень она налила мне чаю и посмотрела поверх чашки:
– Ты будто легче стала.
– Я перестала кое-что таскать.
– Тяжёлое было?
– Очень.
Она больше ничего не спросила. В этом и был её дар: она знала, когда молчание даёт человеку шанс досказать правду позже.
– Кстати, про врача, – сказала я между букетами, как о погоде. – Может, в четверг?
– В четверг у меня заказы на крестины, – отозвалась мама, не поднимая головы. – После праздников, ладно? Всё, подай ленту.
Ленту я подала. Слово «после» я запомнила.
В понедельник утром у стипендиального отдела снова висела кремовая бумага под стеклом. Толпу я увидела издалека – и по тому, как она расступалась, поняла: решение уже прочитано.
Открыть в читалке