Следующие две недели Юлиан собирал апелляционное портфолио без меня. Я узнавала об этом так же, как о погоде, – по разговорам вокруг: он запрашивал у учителей старые эссе, засиживался в читальном зале до закрытия, таскал книги о социальной мобильности и школьной реформе. Его вечной темой были забытые кварталы и вторые шансы. В первой жизни я помогла ему выковать из этой темы клинок. Без меня черновики блуждали: мысли были острыми, но каркаса не было. Он писал, как человек, убегающий от стыда: каждая фраза либо извинялась, либо кричала.
Я знала это, потому что он оставлял черновики там, где я их найду.
Первый лежал на нашем столе, под красной ручкой. Заголовок «Архитектура выхода: образование как мост из бедности» был хорошим – и моим, из первой жизни. Я предложила его, когда Юлиан написал «Школа меня спасла», а я сказала, что так пишут на благотворительных буклетах. Он тогда смеялся десять минут и добавил: «Вот поэтому ты мне и нужна. Ты делаешь мою жизнь менее жалкой». Теперь заголовок лежал на странице, как наживка.
Я видела со своего места первую фразу – она начиналась со слова «Извините». Не в тексте – в интонации: «Многие полагают, что подросткам из бедных районов не место…» Дальше можно было не читать: он опять просил разрешения существовать. Пальцы дёрнулись к красной ручке, как колено под молоточком врача. Я прошла мимо.
Вечером я вернулась за забытым шарфом. Черновик так и лежал на столе, а Юлиан сидел в дальнем углу зала над новой стопкой листов и не видел меня. Он писал, зачёркивал, писал снова – без карточек, без лестниц, вслепую. Он походил на человека, который учится ходить по собственной квартире в темноте, мучительно и медленно, но впервые без меня. Я забрала шарф и не подошла.
Второй черновик появился в моём шкафчике – восемь страниц, сложенных вчетверо, без записки. Я отнесла его в стипендиальный отдел и сказала, что кто-то забыл материалы. Секретарша удивилась – ровно до того момента, как посмотрела на моё лицо. Потом записала имя Юлиана в журнал.
В третий раз он поймал меня у старого корпуса искусств.
– Тебе не нужно его править, – быстро сказал он. – Я знаю. Просто прочитай.
– Нет.
– Почему?
– Потому что чтение – это уже работа.
Он свёл брови:
– Я не прошу переписывать.
– Ты всегда просил об этом после того, как я прочитаю.
– Не всегда.
Я наклонила голову:
– Помнишь эссе на региональный конкурс?
Лицо его изменилось.
– Ты прислал мне ночью файл с названием «Образование». К завтраку я переписала вступление, перестроила раздел про детство, вырезала абзац про твоего отца, добавила метафору моста и поправила последнюю строку. Ты отправил заявку до уроков. Я изменила всё.
– Ты изменилась, – сказал он и отвёл глаза.
Это крошечное отступление – отказ спорить – ранило сильнее любого отрицания. Я вздохнула:
– Юлиан, если тебе нужна помощь – Хартман, консультационная служба, любой преподаватель, наставник из старших. Не я.
– Ты говоришь так, будто это просто.
– Это просто. Это всего лишь неудобно.
Он посмотрел устало:
– Шарлотта говорит, ты делаешь это из зависти.
– Шарлотте нужно, чтобы это было правдой.
– А это правда?
Правильная героиня сказала бы «нет». Но я переродилась, а не очистилась.
– Да, – сказала я. Он замер. – Я ревновала, когда ты выбрал её – после всех лет, что я вытаскивала тебя из ям. Я ревновала, когда ты стеснялся, что нас видят вместе, и гордился, когда Шарлотта брала тебя под руку. Я ревновала, потому что верила: раз ты знаешь меня настоящую, однажды ты меня выберешь.
Он побледнел. Я договорила:
– Но занятия я прекратила не из ревности. Я прекратила их, потому что даже если бы ты выбрал меня – я всё равно заслуживала собственной жизни.
Ответа у него не нашлось. А за спиной раздался голос Шарлотты:
– Как трогательно.
Она стояла в трёх шагах, скрестив руки, и глаза у неё сияли, как у человека, подобравшего ключ.
Открыть в читалке