Платье мне одолжила старшая сестра Ханны – чёрное, строгое, на размер больше моей уверенности. Туфли жали, как чужие принципы. В гардеробе фонда пахло мехом и морозом; зеркало там было высокое, честное, и девочка в нём выглядела как человек, приглашённый по ошибке. Я поправила плечи. В первой жизни я бы поверила зеркалу. В этой – знала, что зеркала в таких домах врут в пользу хозяев.
Вечер проходил в восточном зале фонда: люстры, натёртый паркет, взрослые с бокалами минеральной воды, обсуждающие подростков, как ценные бумаги. У стен стояли столы с угощениями, к которым никто не притрагивался всерьёз: еда здесь была не едой, а декорацией к разговорам о будущем чужих детей.
Мама прийти не смогла: суббота, лавка, предновогодние заказы. Она погладила мне платье, пересчитала шпильки и сказала на пороге: «Спину держи. И не позорь фамилию Мор». Фамилию Мор в этом зале не знал никто. Именно это я и собиралась исправить.
Ханна явилась как моя гостья и с порога начала считать, сколько раз попечители произнесут слово «стойкость».
– Уже четыре, – доложила она через десять минут. – Пятый будет у стола с канапе. Ставлю пять евро.
– Не буду спорить с человеком, который дважды подчёркивает даты.
– И правильно. – Она сощурилась на зал. – Смотри, как они разговаривают с кандидатами. Наклоняются. Как к аквариуму.
Юлиан тоже был там – у лестницы, в тёмном костюме, который сидел на нём плохо и от этого почему-то шёл ему ещё больше. Шарлотта стояла рядом в бледно-голубом атласе и сияла так, словно её вырастили специально под эти люстры. Ладонь она держала на локте Юлиана, но смотрела на высокого парня у окна.
У окна стоял Константин Айзенберг из гимназии «Морицберг» – победитель регионального турнира по дебатам, сын судовладельца и кандидат с фамилией, для которой в фонде уже существовал особый тон. Он держался в кругу взрослых свободно, как дома, и слушал их с тем вежливым вниманием, которое не обещает согласия. В первой жизни Шарлотта его не замечала: тогда Юлиан уже выиграл стипендию и был историей поинтереснее. Теперь её взгляд задерживался на Константине на полсекунды дольше приличного. Юлиан это видел. Я видела, как он это видит, – и отвела глаза раньше, чем геометрия его боли втянула меня внутрь.
У стола с угощениями меня настигла фрау фон Аленберг. Она была той же породы, что дочь, только выдержки у неё было больше, а улыбка стоила дороже.
– Клара Мор, – сказала она. – Я о вас наслышана.
– Добрый вечер.
– Первое место на отборочном. Национальный финал. Впечатляет.
– Спасибо.
Её взгляд прошёлся по чужому платью, по простым туфлям, по моей старательно ровной спине. Это был профессиональный взгляд – так оценщик осматривает квартиру, которую собираются продавать за долги.
– Напомните, из какой вы семьи?
– Из семьи Мор, – сказала я. – Мама работает в супермаркете. По выходным – в цветочной лавке на Гросфельдштрассе.
– Как это… основательно. – Пауза была рассчитана до миллиметра. – Вы ведь занимались с Юлианом Вольфом, не так ли?
Вопрос не был случайным: такие женщины не тратят слов без сметы.
– Занималась. Потом перестала.
– Отчего же?
– Моё собственное будущее потребовало внимания.
– Разумеется. Амбиции требуют обрезки, как розы.
Я почти восхитилась формулировкой. Она пригубила бокал:
– Юлиан талантлив, но талант, которому слишком много помогают, становится зависимым. Возможно, отстранившись, вы оказали ему услугу.
Вот оно, искусство богатых женщин: превратить мою усталость в его полезный урок. Всё в этой фразе было устроено безупречно – кроме одного. Она предлагала мне роль в чужой истории. У меня уже была своя.
– Я оказала услугу себе, – сказала я.
Улыбка её застыла ровно на секунду – как стрелка весов, дрогнувшая под неучтённым грузом. Она посмотрела на меня внимательнее, чем собиралась, и я поняла: меня только что перенесли из одной картотеки в другую, из «прислуги таланта» в «непонятный актив». Повышением это не было, но из подвала я всё-таки выбралась.
Рядом, как усталый ангел-хранитель, возник Хартман:
– Фрау фон Аленберг, вижу, вы познакомились с нашей ученицей, занявшей первое место.
– Очень прямолинейная особа.
– Это у неё дар.
Когда она отошла – к другим аквариумам, – Хартман посмотрел на меня:
– Осторожнее в таких залах.
– Я думала, ради таких залов и существуют стипендии.
– Нет. В таких залах существует цена.
На другом конце зала Шарлотта смеялась над чем-то, что сказал Константин. Смех был выверен: ровно такой громкости, чтобы его услышал не Константин, а Юлиан. Ханна проследила мой взгляд и вынесла вердикт:
– Эта девица меняет курс, как яхта: идёт туда, где ветер выгоднее.
Фраза была злая, но точная.
– Кстати, – добавила Ханна. – «Стойкость» – одиннадцать. Ты должна мне пять евро.
– Я не спорила.
– Все так говорят.
Открыть в читалке