Позже тем вечером Шарлотта оставила Юлиана одного – не демонстративно, без сцены: просто пересекла зал под руку с Константином и не возвращалась двадцать три минуты. Я знаю точно: когда они ушли, Юлиан посмотрел на часы, и ещё раз – когда они вернулись.
Он держался, надо признать. Взял с подноса стакан воды и держал его, как реквизит. Изучил программу вечера так внимательно, будто там был спрятан ответ. Попробовал встроиться в разговор двух попечителей – те раздвинулись ровно настолько, чтобы обозначить вежливость, и сомкнулись обратно. В «Эбервальде» это умели даже стены: впускать, не принимая.
В первой жизни я подошла бы. Я помнила, как это делается, – помнила телом. Зимний приём в ратуше, первый год: Юлиан стоял вот так же, один, у колонны, и я пришла к нему с выдуманным вопросом – попросила объяснить мне задачу, которую решила ещё дома. Он объяснял двадцать минут, оживая с каждой фразой, а потом весь вечер говорил со мной о своём – и я считала это своей победой. Мне было пятнадцать. Я думала, что спасаю его. Я приучала его к тому, что чужое одиночество – моя работа.
В этой жизни я разговаривала с редактором из фонда – невысокой женщиной с живыми глазами, которая вела программы чтения для окраинных школ. Я знала эти школы. Я выросла в одной из них.
– Значит, за товарной станцией, – сказала она без снисхождения, просто уточняя карту. – У нас там книжный автобус раз в две недели. Мало.
– Мало, – согласилась я. – Но лучше, чем ничего. В моём детстве не было и автобуса.
Мы проговорили о том, чего не хватает таким кварталам, дольше, чем позволял этикет, и я поймала себя на странном чувстве: со мной разговаривали как с источником знания, а не как с трогательным примером. Разница была огромной. На ней, собственно, и держался весь мой проект.
В девять ноль восемь Юлиан вышел из зала. В девять двенадцать мой телефон завибрировал: неизвестный номер, короткое «можно поговорить?». Я удалила сообщение и убрала телефон в сумку. Симметрия получилась почти красивая: в шестнадцать двенадцать началась моя вторая жизнь, а в девять двенадцать я впервые в ней не дала слабину.
Дома пахло глажкой и ромашковым чаем. Мама сидела на кухне с ворохом квитанций и делала вид, что не ждала меня. По тому, как ровно лежали квитанции, было ясно: пересчитаны трижды.
– Ну? Как высший свет?
– Блестит. У них там вода дороже твоих роз.
– Значит, дурной свет. – Она отодвинула квитанции. – Ужин на плите.
Я села напротив и, пока разогревался ужин, сказала как бы между прочим:
– Слушай, я узнавала. У страховой есть программа: полное обследование, всё за один день. Для женщин твоего возраста – бесплатно.
– Опять ты за своё.
– Мам.
– Клара. – Она посмотрела на меня поверх очков. – Я здорова как лошадь. У меня заказы, у меня смены, у меня ты растёшь. Некогда мне по врачам ходить. После праздников.
– После праздников у тебя инвентаризация. Потом День святого Валентина – в лавке будет не продохнуть. Потом Пасха. Я знаю твой календарь лучше своего.
– Вот и хорошо, что знаешь. Значит, понимаешь: некогда.
После. Опять это «после». В первой жизни «после» длилось три года и закончилось диагнозом, который уже никого не спрашивал про занятость. Я смотрела, как мама собирает квитанции в стопку – ловко, привычно, смертельно усталыми руками, – и понимала, что спором здесь ничего не возьмёшь. Мама держала нашу жизнь на себе, как несущая стена держит дом. Предложить ей «найти время» значило предложить этой стене сдвинуться.
– Хорошо, – сказала я спокойно. – После праздников.
В ту же ночь, при свете настольной лампы, я заполнила заявку страховой от её имени. Анкета была въедливая: стаж, смены, наследственность. В графе «наследственность» я на секунду занесла ручку – и написала «не знаю». Это была единственная ложь: я знала. Дату я выбрала сама – второй четверг января, время, когда в лавке затишье. На вопрос анкеты «причина обращения» я написала честно: «Профилактика». Причину, которую знала только я, анкета бы не выдержала.
Открыть в читалке