Мне следовало отказаться. Все инстинкты, обе жизни и Ханна хором говорили «не ходи». Но у Аленбергов была власть, а власть опаснее всего, когда её полностью игнорируешь. К тому же мне было любопытно. Любопытство губило женщин и покрупнее меня.
Автобус в ту часть города не ходил – туда вообще не ходило ничего общественного, словно сама идея общественного заканчивалась у первых оград. Я вышла на конечной и четверть часа шла вдоль заборов, за которыми стояла тишина такой плотности, какую можно купить только за очень большие деньги. Снег здесь был белее нашего. Наверное, ему платили.
Поместье Аленбергов не было домом. Это был аргумент против равенства: белые колонны, чёрные ворота, сад, подстриженный до полной покорности. Горничная – немолодая, с лицом человека, который всё видел и ни о чём не рассказывает, – провела меня через холл, где под потолком висела люстра размером с мою кухню, в зимний сад. Там, среди апельсиновых деревец, за низким столиком с фарфором, сидела Шарлотта. Крошечные бутерброды на этажерке были такими, какими их делают люди, никогда не евшие от голода. Шарлотта была в бледно-розовом платье, а лицо её не выражало ничего.
– Клара. Спасибо, что пришла.
– У меня был свободный час.
Улыбка её потускнела, но выстояла. Чай был уже разлит. Мы обе не притронулись. Шарлотта смотрела в сад:
– Красиво у нас, правда?
– Очень. Особенно тихо.
– Тишина – самое дорогое, что здесь есть. – Она повернула чашку на блюдце, не поднимая её. – Мама говорит: по-настоящему богатые люди покупают не вещи, а расстояние.
– От чего?
– От всего, что шумит. – Шарлотта посмотрела на меня, и на секунду мне показалось, что она сказала больше, чем собиралась. Потом фасад вернулся на место. – Юлиан дорожит тобой.
Вот оно – бережно уложенное между нами, как отравленный сахар.
– Он дорожил тем, что я для него делала, – сказала я.
– Ты правда в это веришь?
– Да.
Она повернулась:
– Так, наверное, легче.
– Легче – что?
– Признавать, что он дорожит тобой. И всё-таки выбрал меня.
В зимнем саду похолодало. На мгновение я увидела её ясно – не богатую наследницу, не соперницу, а девушку, которую с детства растили побеждать одним-единственным способом: быть выбранной. И теперь она была в ярости, что выбор Юлиана так и не дал ей чувства безопасности. Шарлотта ненавидела меня, потому что Юлиан меня любил. И ещё сильнее – за то, что он нуждался во мне так, как её красота не могла заменить.
– Может, верно и то и другое, – сказала я. – Зачем я здесь, Шарлотта?
Она откинулась на спинку кресла:
– Совет фонда Виндхагена рассматривает Юлиана на частную стипендию. Ему нужно сильное досье.
– Я не буду просить за него.
– Просить? – Она изящно приподняла бровь. – Кто говорит о просьбах? Твоё официальное заявление о репетиторском опыте прояснило бы контекст его прежних результатов.
Я рассмеялась. Она замерла.
– Прости, – сказала я. – Просто это поразительно. Ты месяцами намекала всем, что я навязчивая помощница. А теперь тебе нужно, чтобы я письменно подтвердила: моя помощь имела значение.
Пальцы Шарлотты сжали салфетку.
– Я пытаюсь ему помочь.
– Нет. Ты защищаешь инвестицию.
– А ты что защищаешь?
– Имя. Своё.
Она подалась вперёд, и фарфор тонко звякнул:
– Клара. Будущее Юлиана под угрозой.
– Каждый раз, когда я отдавала ему кусок своего будущего, под угрозой оказывалось моё. И меня никто не звал на чай по этому поводу.
По её шее поднималось красное пятно – впервые на моей памяти Шарлотта фон Аленберг выглядела не безупречно.
– Думаешь, я не знаю, что он ищет тебя глазами, когда паникует? – Голос у неё стал тонким. – Думаешь, я не знаю, что он слышит твой голос, когда пишет? Читает фразу и бормочет: «Клара бы это вычеркнула». Застревает и шепчет: «Клара строила тут лестницу». Ты знаешь, каково это – стоять рядом с человеком, который выбрал тебя, и слышать, что в мыслях он говорит голосом другой?
Эти слова задели меня сильнее, чем я готова была признать. Вот в чём оказалась моя месть – не в его провале и не в её разочаровании. Завоевать человека, который не умеет стоять сам, – не награда. Это плен с видом на сад.
– Знаю, – тихо сказала я. – Я годами стояла рядом с ним, пока он строил будущее вокруг людей, которым не было дела до моего имени.
Шарлотта отвела взгляд. В зимнем саду стало очень тихо – нас окружила та самая купленная тишина, которой её семья отгораживалась от всего живого. Я встала:
– Заявления не будет.
– Ты понимаешь, что оставляешь его без стипендии?
– Нет. Его досье должно выстоять само.
– Он тебе этого не простит.
Я оглянулась уже от двери зимнего сада:
– Он выжил, ненавидя бедность, учителей, попечителей, собственного отца, твой мир и самого себя. Переживёт и это.
Я вышла в холод и только на улице заметила, что руки у меня дрожат. Обратной дороги вдоль заборов хватило ровно на то, чтобы признаться себе в неприятном: будущее Юлиана было под угрозой – и мне, к моему собственному отвращению, всё ещё было не всё равно. Разница с первой жизнью состояла в одном: теперь у этого чувства не было права голоса.
Открыть в читалке