Новость продержалась в тайне сорок три минуты. Изменение ещё можно было скрыть от семьи, но не от Совета двух миров, медицинского протокола, союзной сети, службы охраны и Теи. Особенно от Теи, которая занесла потерю эффективности в общий дневной отчёт.
Строку увидел земной аналитик.
«Административный резонанс источника: 0».
Он решил, что Максим Соколов умер, и через двадцать секунд ЦУП вызвал Пристань. Ещё через тридцать земная охрана подняла тревогу; когда я ответил живым, тревогу сменили подозрением, что меня подменили существом без обаяния.
– Биометрия совпадает, – сказал Громов.
– У Соколова было 918, – возразил Мельников.
– Было утром. Сейчас эксперимент.
– Он добровольный?
Алия вошла в кадр.
– Нет.
Все замолчали.
– Я против, – уточнила она. – Он добровольно не слушает.
Брагин снял очки.
– Значит, Соколов в порядке.
Личность подтвердили быстрее любой биометрии, и земные ведомства запросили данные эксперимента; я согласился публиковать измерения, кроме личных реакций семьи. Мельников спросил, почему.
– Потому что это семья.
– Результат любви Алии имеет политическое значение.
– Для вашей карьеры нет.
Он понял границу.
На заседание Совета я пришёл с нулём, и формальные маски отключились за ненадобностью. Впервые двенадцать участников видели меня без ограниченного значения 45 и без полного 918; разница проявилась в первые пять минут. Мельников перебил меня дважды, Воронцов – один раз, и земной представитель промышленности, не входивший в Совет, попытался изменить уже утверждённую повестку. На стороне Кеплера Тея потребовала финансовое обоснование до согласия, Лиора задала три дополнительных вопроса, а Ирина спокойно сообщила, что один мой вывод преждевременный.
– Вы всегда так думали? – спросил я.
– Да, – сказала Ирина.
– Почему не говорили?
– Говорила. После заседания.
Обаяние не заставляло разумных людей подчиняться. Оно делало согласие приятнее, возражение труднее, а критику хотелось отложить на более удобный момент. Ноль вернул критику в реальное время; заседание длилось три часа вместо обычных сорока семи минут. Мы всё равно приняли тот же план, но не потому, что участники тайно оставались зачарованными. Каждую цифру пришлось доказать. Р-1 давал 31 800 килограммов резерва. Для шестого уровня нужно 250 000. Новые разведанные склады Р-2 и Р-4 могли содержать ещё до 110 000 килограммов сырья; Земля предлагала увеличить очистку до ста тонн в месяц. Семь искусственных сердец требовали не меньше шести недель моделирования.
План выдержал отсутствие сияния.
Военные потребовали собственную проверку. Обаяние влияло на союзников и противников, значит ноль мог изменить бой, и на полигоне Пристани собрали сорок земных бойцов, сорок титанов и двадцать автоматов. Задача простая: забрать у меня три сигнальных маяка. При 45 участники обычно тратили первые секунды на преодоление нежелания атаковать председателя, и при 918 часть вообще не могла начать без прямого приказа. При нуле Громов выстрелил ровно по сигналу; пуля была учебной и всё равно остановилась в сантиметре от моего лба.
– Хорошее начало, – сказал я.
– Вы сами просили, – ответил он.
– Поэтому хорошее.
Титаны пошли с двух сторон, и земляне использовали дым, автоматы верхние траектории. Никто не замирал, не пытался выбрать менее опасный угол и не ждал моего одобрения; я забрал оружие у первых двенадцати гравитацией, связал двадцать следующих полем и переставил оба отряда местами. Автоматы продержались дольше людей, потому что на них обаяние и раньше действовало только через административный ключ; учение закончилось за сорок девять секунд, и все три маяка остались у меня.
– Быстрее на восемь секунд, чем при маске 45, – сказал Громов.
– И результат тот же.
– Для вас.
– Именно для меня проводили.
Ноль делал противника решительнее. Но не сильнее. Девятьсот восемнадцать не заменяли мой боевой потенциал; они добавляли секунды, ошибки и шанс сдаться до удара. Отказываться от этого ради спортивной честности я не собирался; враг имеет право на честный бой ровно до момента, когда решил стать врагом. Затем проверили союзное управление. Я отдал десять приказов смешанной группе, и при нуле все выполнили точно, но трижды запросили подтверждение и дважды предложили альтернативу. При 45 подтверждение требовалось один раз; с 918 в реальном бою приказ расходился через резонанс ещё до конца фразы.
– Вывод? – спросила Алия.
– Врагу ноль. Своим 918.
– Хороший вывод.
Она с самого начала знала ответ, но позволила науке догнать. Ирина подключила солнечный канал. Я послал взрослому паразиту тот же гравитационный сигнал, что раньше, только без обаяния, и семь узлов повернулись с точно такой же скоростью. Ответ содержал голод, раздражение и требование отдать личинку.
– Оно не замечает разницы, – сказал Воронцов.
– Первое существо, которому действительно всё равно, – ответил я.
– Вас это задевает?
– Нет. Удобно знать, что 918 можно целиком тратить на армию вокруг него.
Паразит не был нравственным судьёй, невосприимчивым к поверхностному блеску, и у него просто не имелось человеческого социального контура. Против него требовались руда, гравитация и сила двух миров; наконец достойная задача для остальных ста тысяч очков.
– Полезно, – признал Мельников.
– Что именно?
– Проверить решения без влияния.
– Проверили. Завтра влияние вернётся.
– Можно оставить ноль для заседаний.
– Можно вам надевать шлем, который усложняет каждое согласие, и посмотреть, как идёт работа.
– Это не то же самое.
– Именно.
Я не собирался отказываться от одиннадцати процентов эффективности ради того, чтобы людям было психологически легче спорить со мной. Для спора существовали двойное большинство, данные и право сказать «нет». Преимущество оставалось моим. После Совета я пошёл в Зелёный Лес; культ Маленького Бога должен был стать самым уязвимым. Если поклонение возникло только из 918, ноль покажет пустой зал и людей, которым внезапно неловко за построенные статуи. На площади стояли двенадцать тысяч паломников.
Они ждали решения по урожаю трёх дальних поселений, спору двух родов и болезни местного леса. Статуя оставалась. Жрицы тоже. Увидев ноль, старшая жрица подошла, посмотрела и спросила:
– Ты потерял свет?
– На сутки.
– Силу?
Я поднял каменную платформу вместе со статуей, и платформа весила около четырёхсот тонн.
– Нет.
– Тогда свет вернётся.
– А если нет?
Она показала на дорогу, залы, зернохранилища и людей из трёх бывших племён.
– Это уже осталось.
Культ пережил проверку лучше земной службы безопасности, и из Зелёного Леса я отправился в Гелиор. Старые союзники и бывшие враги ждали в тронном зале; Зарна, Рагнар, Талер, Веста, Мейла, командиры легионов и жрицы Создателей. Рагнар посмотрел на ноль и улыбнулся впервые с капитуляции.
– Теперь я понимаю, почему люди Земли спорят.
– Хочешь пересмотреть присягу?
Он оценил мой боевой потенциал 100 042 против собственных оставшихся 28 900.
– Нет.
– Почему?
– Я не стал глупее вместе с твоим светом.
Талер запросил, изменятся ли торговые условия, и получил ответ Теи об одиннадцати процентах. Немедленно проголосовал за возврат. Зарна подошла ближе. Когда-то обаяние помогло расколоть коалицию вокруг неё, но поединок с Алией решила техника; сейчас лучшая воительница Империи видела меня без поля.
– Маленький, – сказала она.
– Это не новость.
– Опасный.
– Тоже.
– Император. «Мой», – сказала Алия. «Общий, – ответила Зарна. – Муж твой. Вызов мой».
Она опустилась на колено, и старый рефрен пережил даже нулевое обаяние.
Верность Зарны держалась не на желании выйти за меня, а на признанном поражении, принятом правиле и Империи, которая дала её армии место. Убирать обаяние ради этой истины навсегда было не нужно. Достаточно увидеть один раз. Веста реакцию скрывать не пыталась.
– Сияние мешало оценивать слабые точки, – сказала она.
– Нашла?
– Семь.
– Было сколько?
– Семь.
– Тогда не мешало.
– Но теперь я уверена.
Она предложила немедленно провести бой, пока преимущество отсутствует; Алия встала рядом со мной; Веста уточнила, что бой можно провести после возврата и желательно без первой жены. Пятьдесят восемь женщин закрытого брачного резерва получили право пересмотреть прежние заявления без стыда и последствий, и при нуле сорок одна подтвердила, что уже выбрала службу вместо брака. Девять признались, что предложение было чистой политикой. Семь сохранили личную симпатию. Одна всё ещё хотела стать пятой женой. Миэна пришла на пятый экзамен, посмотрела на меня без поля, потом на Конга с дощечкой и спросила, почему он помнит каждую её попытку. Конг ответил: «Потому что твои». Она закрыла брачное заявление на моё имя и попросила не закрывать экзаменационное дело; впервые за всю историю отбора Алия засчитала правильный ответ после отказа от места в гареме.
Алия потребовала её имя.
– Зачем? – спросил я.
– Уважаю стойкость.
Это прозвучало настолько спокойно, что Лиора спрятала список в закрытый архив, и ноль не уничтожил гаремное давление. Только превратил толпу в точную ведомость: союзницы, карьеристки, искренние поклонницы и одна женщина с выдающимся чувством самосохранения в отрицательных значениях.
Я рассмотрел три просьбы. В дальние поселения отправили семена, врачей и два очистительных кристалла, и родовой спор решался разделением пастбища по воде. Больной лес оказался заражён рудной плесенью; Мейла получила задачу; ни одно чудо не совершилось от взгляда. Каждая легенда снова превратилась в работу; именно поэтому культ был полезен: он собирал информацию, которую обычная администрация услышала бы слишком поздно.
– Маленький бог сегодня не сияет, – сказал Конг.
– Не называй меня так при земных журналистах.
– Они уже знают.
– Тогда особенно.
Конг посмотрел на ноль и нахмурился.
– Ты не стал выше.
– Почему должен?
– Я думал, свет делает маленьким в глазах.
– Система считает мой рост нормальным для человека.
– Наполеон тоже был человеком.
Он произнёс имя как титул; я не стал объяснять снова; некоторые исторические ошибки полезнее истины; на Земле тем временем ноль превратился в политический вопрос. Одна группа потребовала оставить его навсегда ради свободы человечества. Вторая объявила, что исчезновение обаяния доказывает искусственную природу моей власти. Третья требовала выдать каждому земному лидеру по 918, чтобы восстановить равенство переговоров.
Система не выдавала.
Четвёртая группа, самая практичная, спрашивала, подешевеют ли товары Империи теперь, когда Тея потеряла административный бонус; Тея повысила цену срочных согласований на одиннадцать процентов.
Вопросы прекратились.
Я вышел в прямой земной эфир без маски, потому что маскировать ноль было трудно. Вопросы выбирала не канцелярия. Люди спрашивали сами.
«Вы действительно любите всех четырёх жён?»
– Да. По-разному, потому что они разные.
«Считаете себя выше земных законов?»
– На Земле соблюдаю земные. На Кеплере устанавливаю имперские. В совместной зоне действует договор. Так работает граница власти.
«Вернётесь жить в Россию?»
– У меня дом в двух мирах. Буду жить в обоих.
«Почему не отдать Систему всем?»
– Потому что систему планетарного оружия нельзя раздать как приложение. Я даю безопасные контуры ступенями и строю производство.
«Без обаяния вы обычный человек?»
Я поднял в кадре грузовую платформу массой двести тонн.
– По социальному параметру да.
Вопрос получил больше всего повторов.
Девушка из Новосибирска спросила, правда ли Алия любит меня при нуле. Я ответил, что личный разговор не транслируется. Алия сама вошла в кадр, положила ладонь мне на плечо и сказала:
– Правда. Но вернуть должен.
Поддержка возврата на Земле выросла на девять процентов за минуту, и иногда демократии не хватает ясной позиции первой жены. В Пристань прилетели три делегации, которые при полном обаянии не решались спорить о торговых лицензиях. Я принял всех. Первая хотела эксклюзив на медицинский гель; получила отказ и общий контракт; вторая требовала доступ к руде, и получила лабораторный образец под контролем и счёт за хранение. Третья предложила признать мои четыре брака в обмен на долю портальной торговли.
– Мои браки уже действительны, – сказал я.
– Не во всех земных юрисдикциях.
– Тогда меняйте закон, если вашим гражданам это нужно. Я не покупаю признание собственной семьи.
– Это могло бы улучшить ваш статус.
– Мой статус указан над вашей головой.
Представитель посмотрел. На стене светилось: «Император Кеплера. Председатель Совета двух миров. Владелец ключа Моста».
Ноль не уменьшал буквы.
Делегация ушла без доли.
К вечеру эксперимент дал четыре вывода.
Первый: личная любовь и верность главных союзников сохранились.
Второй: культ держался на результатах, а не только сиянии.
Третий: политические решения выдерживали повторную проверку, но занимали втрое больше времени.
Четвёртый: бесплатные пироги действительно исчезли полностью.
Тея прислала промежуточную ведомость. Союзная сеть должна была закрыть 1480 межмировых согласований. Закрыла 1317. Отложила 163. 1480 − 1317 = 163, то есть чуть больше одиннадцати процентов; ни один груз не пропал, и ни один пациент не остался без помощи. Отставание возникало в мелочах: дважды перепроверили подпись, трижды запросили перевод, семь раз отложили решение до утра, потому что руководитель не чувствовал прежней уверенности в моём приоритете.
– Можно компенсировать людьми, – сказал земной администратор.
– Сколько? – спросила Тея.
– Предварительно двести сорок сотрудников.
– На одну отсутствующую характеристику?
– Она необычная.
– Поэтому вернём характеристику.
Двести сорок человек могли строить город, лечить, учить и обслуживать портал, и держать их за столами только ради красивого отказа от преимущества было расточительством. Мужская власть, если пользоваться ею с умом, освобождает людей от лишней работы. Иногда буквально. Я встретился с двадцатью четырьмя участниками первого земного контура, и при 918 они согласились на развитие после медицинских объяснений и моего присутствия. При нуле каждый заново подтвердил добровольность. Двадцать три ответили да. Один инженер попросил выйти из программы.
– Из-за эксперимента? – спросил я.
– Нет. Жена переезжает обратно на Землю, хочу с ней.
– Браслет вернёшь?
– Конечно.
Он вернул. Место передали следующему кандидату. Никто не объявил отказ предательством и не отнял уже полученные три пункта выносливости, и сила не обязана становиться цепью, чтобы оставаться выгодной. Проверили и первые двенадцать смешанных браков, и пары подтверждали клятвы без моего поля. Денис и Риана поссорились утром из-за чертежа и всё равно пришли вместе; Оксана заявила, что обаяние императора не имеет отношения к тому, кто опять наступил на её трубы. Таор признал вину.
– Значит, закон работает, – сказала Лиора.
– Значит, трубы всё ещё не выдерживают, – сказала Оксана.
Денис получил новый заказ.
Эксперимент снимал подозрения одно за другим, не отнимая ни одного будущего преимущества, и именно так я любил проверки: они подтверждают качество собственности перед тем, как вернуть её владельцу. Последний вывод Алия сочла достаточным для немедленного возврата; до конца окна оставалось четыре часа.
– Зачем ждать? – спросила она.
– Хочу увидеть полночь при нуле.
– Что она изменит?
– Не знаю.
– Поэтому хочешь.
– Именно.
Она вздохнула и объявила спальню закрытой до возврата обаяния; Лиора оформила результаты как одноразовый союзный аудит; повторять полное обнуление для каждого решения не требовалось. Достаточно было сохранить протокол: любовь семьи подтверждена, присяги подтверждены, браки подтверждены, торговые договоры повторно приняты, культ функционален, решения Совета воспроизводимы.
– Земля потребует периодических проверок, – сказал Лапшин.
– Пусть проверяет собственные голоса без телевидения, рекламы и партийной дисциплины, – ответил я. – Мой ноль был добровольным экспериментом, не новой обязанностью.
– Можно прописать право Совета запросить проверку при резком изменении поведения.
– Медицинскую, да. Перераспределение моих характеристик, нет.
Так и записали. Если я внезапно прикажу отдать паразиту Солнце, Совет проверит разум, заражение и свободу воли, но заставить меня ослабить параметр ради удобства дискуссии не сможет. Преимущество прошло аудит и вернулось ко мне без залога.
Алия прочла протокол.
– Здесь нет поцелуя.
– Личные данные.
– Хорошо.
Она поставила печать первой жены рядом с моей. Земной архив получил официальный документ: одна из ключевых проверок была проведена и признана успешной, но её подробности навсегда оставались за закрытой дверью. Тея закрыла финансовую часть. Из первоначального отставания в 400 000 союзных часов удалось отыграть 2160 за счёт ускоренного разбора жалоб. Остаток составлял 397 840 часов; будущие лицензии на исследовательский протокол и штрафы ненадёжным торговым партнёрам могли компенсировать только денежную часть убытка.
– Стоило? – спросила она.
– Да.
– Тогда запишу как личное стратегическое исследование.
– За счёт кого?
– Твоего императорского дохода от футболок.
Оказалось, семейный гэг способен оплачивать научный метод. Я подписал. Сила, любовь и бухгалтерия окончательно сошлись в одной ведомости. Последние четыре часа сеть работала с отставанием, но уже не создавала новых ошибок: сотрудники знали причину и перестали ждать непонятного ощущения правильности. Значит, часть эффекта можно было заменить обучением. Не всю. Тея посчитала долгосрочную компенсацию и получила 186 дополнительных администраторов.
– Всё ещё дороже, чем вернуть, – сказала она.
– Завтра освободим 186 человек.
– Сегодня. До полуночи осталось меньше часа.
Алия услышала и начала считать минуты вслух, и логистическая цена эксперимента выросла ещё раз.
Открыть в читалке