Искусственное сердце строили семь часов двадцать минут, причём первые сорок ушли на спор, что именно считать сердцем. Земные инженеры хотели насос с управляющим ядром, Ирина – живой гравитационный узел, океанские мастера – ритм, способный синхронизировать среду. Левину был нужен каркас, переживающий хотя бы два удара, а Ольге – объект, который не убьёт людей при первом включении. Когда название «Алия-1» попало в земные сводки, журналисты решили, что император подарил первой жене сердце размером с город. Яра спросила, где её крепость, Лиора – прилив, Маэрис – набор измерений. Алия сказала, что ей достаточно настоящего сердца мужа, если он перестанет регулярно носить его внутрь звёздных хищников. Система отметила требование как технически невыполнимое. Подробный отчёт я составлять не стану: объяснять журналистам, какие ещё способы применения настоящего сердца считает допустимыми первая жена, было бы небезопасно для журналистов.
Алия сказала:
– Оно должно держать.
Все определения внезапно сошлись.
Каркас проектировали в С-3. Человеческий рост был не случайностью, и сердце предстояло нести через сосуды, рассчитанные на внутренние органы, а я должен был касаться печати руками. Титанский размер дал бы больше мощности, но не прошёл бы в дверь. Человеческий каркас помещался и оставлял место для наглости. Первый макет развалился под собственной массой, и четыре тысячи килограммов руды не соглашались висеть в форме человеческого сердца без гравитации. Второй держался, но бился раз в сорок шесть секунд вместо сорока семи; взрослая крепость распознала бы подделку. Третий попал в ритм и начал тянуться к Солнцу.
– Отключайте, – сказала Ольга.
– Он ещё неживой, – возразил Воронцов.
– Тогда пусть неживо не ест лабораторию.
Энергию сняли. Каркас продолжил тянуть за счёт накопленного поля, поэтому рядом пришлось поставить «Искру-Ноль». Живая ткань успокоила будущий орган.
– Узнала ребёнка? – спросил Брагин.
– Скорее оболочку того же вида, – сказала Ирина.
– Значит, ребёнка, – решила Алия.
Так у первой жены появился гравитационный орган с её именем, который она ещё до рождения считала членом семьи. Система семейного права готовилась к новой нагрузке. Строительство шло сразу в двух мирах, хотя ни Земля, ни Кеплер ещё не договорились, считать ли происходящее промышленностью, медициной или очень дорогим колдовством.
На Земле считали ритм. В С-0 три смены операторов сидели перед солнечными моделями и ловили малейшую неровность взрослого сердца, и сигнал приходил с опозданием, разбирался на числа и возвращался через мост уже приказом для станков. За стеклом ЦУПа серело подмосковное утро. Кто-то поставил на подоконник кружку с облупившейся надписью «Лучший папа», и я неожиданно вспомнил вкус воды из кулера.
Вода из кулера никогда не входила в моё представление о доме. До сих пор я был совершенно уверен, что не стану скучать по жидкости, которая отдавала пластиком и государственной экономией. На Кеплере вода пахла камнем, живым металлом и грозой. Она была лучше. Домом всё равно пахла другая. Я позволил себе подумать об этом секунд пять, после чего Р-4 прислал сообщение, что третий канал растёт наружу и может пробить соседний зал. Ностальгия отступила перед производственной необходимостью, как большинство высоких чувств, если рядом достаточно большая труба.
Океанские мастера выращивали охлаждение не из металла, а из солёного тумана, и каждые сорок семь секунд по каналам проходила прозрачная волна. В её середине плавали светящиеся рачки; оказывается, местная жизнь превосходно умела охлаждать звёздную руду и совершенно не умела подчиняться правилам техники безопасности.
– Они обязательны? – спросил Воронцов.
– Рачки? – уточнила Лиора.
– В готовом органе.
– Конечно. Они следят за солёностью.
– У нас будет искусственное сердце с живой тканью и рачками.
– Да.
– Хорошо. Я просто хотел услышать это вслух.
У каждого мира имелся собственный способ отличать великое дело от коллективного помешательства. Земля составляла протокол. Кеплер давал существу имя. Имя разошлось раньше, чем мы успели утвердить проект, и через час на общем канале появились семь культовых песен об Алии-1. В пяти искусственное сердце уже победило паразита; в шестой вышло за меня замуж; в седьмой родило новое Солнце.
– Запретить, – сказала Алия.
– Какую?
– Шестую.
– Остальные можно?
– Пока нет результата, нельзя петь о победе.
Она не возражала против седьмой. Я решил не уточнять. Иногда счастливый брак держится не на взаимном доверии, а на способности мужчины вовремя перестать собирать сведения. Слово «маленькое» в техническом описании сердца тоже запретили. Его использовал один инженер, сравнивая модель со взрослым органом. Алия повернула голову. Инженер передумал и написал «компактный суверенный модуль».
– У тебя дурное влияние на терминологию, – сказал я.
– У тебя хуже.
– Почему?
– До тебя никто не строил сердце размером с тебя и не называл это скромным проектом.
– Исторические личности часто предпочитали компактные решения.
– Опять Наполеон?
– Он тоже понимал, что рост государства не обязан совпадать с ростом императора.
– Его носила жена?
– Источники недостаточно полны.
– Значит, была слабой.
На этом сравнительное наполеоноведение пришлось закрыть: у Жозефины появились обстоятельства, которые она уже не могла исправить. Ни одна из девяти производственных линий не видела изделие целиком. Р-2 очищал руду. Р-4 выращивал гравитационные каналы. С-3 печатал человеческую оболочку. Земля считала ритм. Океанские города создавали охлаждение. ВП-0 держала живую ткань. С-5 передавал форму внутренней двери, а я находился в центре и соединял. «Искру-Ноль» устанавливали одновременно со сборкой, поэтому отдельные два часа на монтаж не понадобились. Первый каркас весил четыре тысячи килограммов. Руда ушла из резерва шестого уровня: 31 800 → 27 800 килограммов свободного материала, но не исчезла из профессионального зачёта, потому что сердце оставалось под моим контролем.
Внутрь поместили «Искру-Ноль» целиком. Вокруг девятнадцати килограммов живой ткани земная электроника, два рудных слоя, память трещины У-3 и серийные маяки образовали семь сосудов. Сердце получалось размером с меня, а по массе – с небольшой грузовик.
Алия ходила вокруг.
– Почему моё имя?
– Ты забраковала Жозефину.
– Правильно.
– Теперь оно должно удержать существо гораздо крупнее себя и заставить считать это естественным.
– Как я тебя?
– Именно.
Она одобрила.
На шестом часу произошла полночь; Система дала одно суточное очко. Я отправил его в выносливость: 33 348 → 33 349. Боевой потенциал вырос 100 043 → 100 044. Сила 33 347, ловкость 33 348, обаяние 918 остались. Новое очко не решало войну, но я не собирался терять даже одно только потому, что вокруг Солнца находилось существо массой в Юпитеры. Масштаб врага не отменяет привычку подбирать монеты; Р-2 и Р-4 ускорили очистку, и из 110 000 килограммов сырья получили ожидаемые 82 500. Центральный склад С-5 после восстановления гражданского протокола открыл скрытую ячейку Р-0; в ней лежало ровно 135 700 килограммов очищенной сердцевины. Тот самый дефицит до четверти миллиона.
– Система заранее положила? – спросил Брагин.
– Создатели заранее рассчитали комплект, – сказала Ирина. – Р-0 выдавался администратору, который защитит базовую линию и получит внутренний путь.
Общий признанный объём стал 31 800 + 82 500 + 135 700 = 250 000 килограммов, и четыре тысячи внутри «Алии-1» оставались частью общей суммы; условие руды шестого уровня выполнено полностью. Р-0 открылся не сразу. Склад потребовал три старых подтверждения: администратора внешней линии, живого носителя Кеплера и представителя базовой цивилизации. Первым был я. Второй стала Маэрис, положившая ладонь на молодое сердце, и третьим мог считаться любой землянин, однако система почему-то выбрала Левина.
– Я даже не рядом, – сказал он из ЦУПа.
– Возможно, ей понравился ваш характер, – предположил я.
– Система не настолько неисправна.
Ему передали удалённую печать. Левин подтвердил базовую цивилизацию с таким выражением, будто подписывал акт приёмки канализации, а не открывал тайный звёздный склад. Это и сработало.
Пол Р-0 разошёлся. Под ним находились восемьдесят четыре чёрных слитка, каждый выше меня. Они стояли в сухом серебряном тумане, не касаясь друг друга. На каждом светилась одна и та же надпись:
«На случай возвращения взрослой особи».
– Создатели знали, что паразит вернётся, – сказала Ирина.
– Знали, что может.
– И оставили оружие.
– Материал. Оружием он станет у меня.
Это прозвучало самоуверенно. К счастью, самоуверенность перестала быть недостатком примерно тогда, когда я получил возможность двигать горы, и после этого она стала кратким изложением технических характеристик. Система проверяла не право собственности. Она проверяла, могу ли я заставить четверть миллиона килограммов одной из самых редких руд на планете работать как единое целое. Я коснулся первого слитка через мост. Потом второго. Восемьдесят четвёртого. Р-2, Р-4, С-5, маяки и сердце ответили в одном ритме, и четверть миллиона килограммов признали владельца.
В старой земной жизни мне принадлежал автомобиль, половина ипотечной квартиры и кофеварка, которую бывшая жена считала своей; теперь мне подчинялась стратегическая звёздная промышленность двух миров. Рост благосостояния был налицо. В особенности если не смотреть на ипотеку, оставшуюся в погибающем государственном архиве.
– Очень удобно, – сказал Мельников.
– После бесчисленных предыдущих неудобств, – ответил я.
Он не понял формулировку. Система поняла и не прокомментировала. Оставались семь сердец либо эквивалентные ключи. У нас имелись одно искусственное сердце и семь подписей узлов, полученных первым ударом, но Система считала подписи неполными.
– Внутри возьмёшь ключи, – сказала Ирина.
– Все семь.
– Если Алия-1 выдержит.
Первая жена посмотрела.
– Выдержит.
Инженеры перестали использовать «если» в её присутствии.
На отметке 07:20 сердце впервые сократилось.
Не как машина. Живая ткань «Искры-Ноль» приняла каркас, разрослась по семи сосудам и начала создавать собственную гравитацию. Один удар. Пауза сорок семь секунд. Второй. Тот же ритм, что у взрослого паразита.
– Оно выдаст нас, – сказал Воронцов.
– Наоборот, – сказала Ирина. – Внутри нас примут за орган.
– А если взрослое сердце прикажет?
– Тогда Максим изменит владельца.
Земля передала контроль. Кеплер признал. Я поставил печать.
«Искусственный гравитационный орган зарегистрирован».
«Наименование: Алия-1».
«Владелец: Максим Соколов».
«Семейный приоритет: первая жена».
– Последнее зачем? – спросил я.
– Правильно, – сказала Алия.
Система отказалась объяснять семейное право живых органов; первое испытание длилось один час. Сердце провело семь копий на малой мощности, открыло маршрут С-5 и вернуло сигнал без заражения; готовность выросла с 58 до 74 процентов. На первой копии отвалился левый сосуд; Алия поймала его прежде, чем четырёхтонная конструкция разнесла нижний зал. На второй сердце перепутало внешний и внутренний ритмы и потянуло к себе все металлические предметы в радиусе ста метров. В него прилетели семь инструментов, два автомата и Конг; Конг остался стоять, а сердце подъехало к нему.
– Сильное, – сказал он.
– Оно только что провалило испытание, – сказала Ольга.
– Подвинуло меня.
Для Конга это являлось более убедительным сертификатом качества, чем все земные графики. Третья копия прошла чисто. Четвёртая принесла из взрослого контура запах. Горелый сахар. Холодное железо. Озон. И что-то ещё, похожее на влажную землю после первого весеннего дождя, и в С-5 замолчали даже автоматы. Запах Земли внутри существа, которое пожирало Солнце, был слишком точным для случайности.
– Оно уже ело такие миры, – тихо сказала Ирина.
Никто не ответил.
Взрослая особь пришла не впервые. Где-то существовала планета, жители которой тоже успели построить города, дать названия морям и решить, что утро является естественным правом; потом от неё остался запах дождя в чужом сосуде. Дополнительная причина убить паразита мне не требовалась, но после четвёртой копии вопрос перестал быть военным и стал личным. Пятая принесла звук, очень далёкий и низкий, похожий на звон колокола под водой. Шестая вернула свет без жара. Седьмая открыла дверь и удерживала её полную минуту.
Мы получили маршрут.
Сердце получило характер.
После седьмого прохода оно отказалось выключаться, пока Алия не положила ладонь на каркас.
– Отдыхай, – сказала она.
Ритм замедлился.
Воронцов посмотрел на датчики.
– Оно понимает её.
– Правильно, – сказал я.
– Почему правильно?
– Потому что я тоже понимаю. Иногда.
Алия посмотрела на меня.
– Редко.
Сердце ударило один раз, будто соглашаясь, и у новой семейной единицы уже появился союзник против меня. Поразительная скорость развития. До восстановления взрослого контура оставалось пять часов пятьдесят минут.
– Входим через час, – сказал я.
– Испытания не завершены, – сказала Ольга.
– Первое завершено.
– Нужно три.
– Второе будет входом. Третье выходом.
– Это не испытательная методика.
– Зато экономит время.
Она посмотрела на Алию в надежде на здравый смысл.
– Я иду с ним, – сказала Алия.
Ольга перевела взгляд на Конга.
– Я тоже, – сказал он.
Медицина осталась в меньшинстве. Потребовала хотя бы обратные маяки, три дозы регенерации и обещание вернуться.
– Обещаю, – сказал я.
– Когда?
– До уничтожения паразита или вместе с ним.
– Нормальное обещание.
Она записала точную формулировку. Земные врачи за месяц на Кеплере заметно изменились, и группа входа состояла из трёх живых участников и одного сердца. Я. Алия. Конг. «Алия-1». Перед входом каждый получил обратную метку. Моя крепилась к печати Творца, которой у меня пока не было, поэтому Ирина назвала решение «расчётливым оптимизмом». Метка Алии легла на рукоять меча; Конг попросил поставить свою на кулак.
– Если потеряешь руку? – спросила Ольга.
– Найду.
– А метку?
– Рука будет с ней.
Логика была замкнутой и потому неуязвимой, и для нас подготовили семь аварийных выходов, хотя никто не знал, ведут ли они наружу. Земля называла их маршрутами эвакуации, Лиора – аварийными дорогами, Яра – путями почётного отступления; Конг попросил убрать последнее слово.
– Какое?
– Отступление.
– Тогда останутся почётные пути.
– Хорошо.
Ему нравилась земная бюрократия, если из неё своевременно удалять неподходящие понятия. Алия проверила мою броню. Затянула ремень, поправила пластину на груди и прикрепила к поясу три дозы регенерации. Делала она это молча, сосредоточенно и с той заботой, которая у сильнейшей воительницы выглядела как подготовка оружия к особо важному убийству.
– Не потеряйся, – сказала она.
– Внутри существа размером с планетную систему?
– Да.
– Постараюсь оставаться заметным.
– У тебя получается.
Она коснулась лбом моего лба, и над нами медленно билось искусственное сердце, названное её именем. За стенами С-5 двадцать четыре города ждали исхода; дальше, через мост, миллиарды землян смотрели на те же числа и не видели наших лиц. На секунду мне захотелось сказать что-нибудь правильное. О долге. О двух мирах. О том, что мы обязательно вернёмся. Тея в общем канале напомнила, что это не поцелуй, а предбоевой контроль состояния, и поэтому он не нарушает расчёт. Яра потребовала такую же проверку после возвращения, Лиора зарезервировала следующую, Маэрис назвала обе измерениями. Алия отключила общий канал. Вот почему сердце носило её имя.
Вместо этого я спросил:
– Если стану Творцом, перестанешь носить меня под мышкой?
– Нет.
Вот и вся торжественная речь. Зато честная. Ирина шла внутри искусственного органа как оператор, Яра держала ВП-0, Лиора – города, Маэрис – молодое сердце Кеплера, Земля – С-0 и обратные маяки. Веста хотела с нами, но броню ещё ремонтировали.
– Вернётесь, я обижусь, – сказала она.
– На что?
– Что без меня.
– Найдём тебе цель снаружи.
– Большую.
– Девять органов.
Она согласилась.
У внутренней двери С-5 ждали 2400 автоматов. «Алия-1» висела над колодцем в гравитационной раме. Сердце ударило.
Дверь У-3 открылась.
За ней горело Солнце, но жара не пришла. В проёме остались только свет, чёрная ткань и путь, который считал нас частью врага.
Я шагнул первым.
Открыть в читалке