В одиннадцать вечера театр уже не казался маленьким. Днём его уменьшали люди: кто-нибудь обязательно шёл через зал с ведром, искал степлер, репетировал в коридоре или выяснял, почему в служебном туалете опять нет бумаги. Ночью все эти доказательства обитаемости исчезли, и оставались триста восемьдесят два кресла, тёмная сцена и я в суфлёрской будке с оранжевым ключом в руке.
Миша подключился по видеосвязи без камеры. Его голос шёл из ноутбука, который он велел поставить рядом с терминалом.
– Вставляйте токен до упора.
Я вставил ключ, и на экране появилась белая полоса, дошла до середины и остановилась.
– До упора, – повторил Миша.
Я нажал сильнее, полоса двинулась дальше.
Не самое торжественное начало, но технические специалисты вообще считают торжеством момент, когда ничего не задымилось.
На экране возникло моё имя и просьба произнести его вслух.
– Леонид Львович Гранов.
– Громче, – сказал Миша.
– Леонид Львович Гранов.
– Не в зал. В микрофон.
Микрофон находился в пяти сантиметрах от моего подбородка. Я придвинулся и назвал себя в третий раз, уже без расчёта на дальний ряд.
Экран мигнул, и женский голос произнёс:
– Леонид Львович Гранов. Личность подтверждена.
Голос был ниже, чем я ожидал, и без той бодрости, которую почему-то считают обязательной для техники. Она не приветствовала меня от имени областного министерства, не предлагала нажать кнопку и не сообщала, что рада помочь. Она просто назвала меня и сказала, что я действительно я. В последние годы такую услугу оказывали не все.
– Добрый вечер, Ариадна, – сказал я.
– Добрый вечер, Леонид Львович.
– Слышишь? – спросил Миша.
– Прекрасно.
– Я у Леонида Львовича спросил.
Я слышал прекрасно, но торопиться с ответом не стал: хотелось понять, будет ли Ариадна ждать.
Она ждала.
Через семь секунд Миша сказал:
– Леонид Львович, связь есть?
– Есть. Я проверял паузу.
– Пауза работает.
Он попросил прочитать вслух любой текст секунд сорок. Я начал с первой фразы «Гамлета» в переводе Лозинского, но Ариадна остановила меня.
– Мне нужна ваша обычная речь, не сценическая.
Просьба была разумная и неожиданно личная, поэтому я снял пиджак, положил его на спинку соседнего кресла и рассказал, как мы два года возили на гастроли дверь из второго акта. В третьем городе её забыли в гостинице, но никто не решился это признать, и всё последующее время мы возили уже другую дверь. На двадцать восьмой секунде Миша кашлянул, на сороковой Ариадна сказала:
– Достаточно. Теперь я различаю, когда вы обращаетесь ко мне, а когда играете.
– Это удаётся не всем, – сказал я.
– Мне потребуется больше примеров.
Для дополнительных примеров Ариадна включила фрагменты моих интервью и попросила повторить отдельные ответы обычным голосом. В первом я рассказывал, что театр для меня дом. Обычным голосом получилось: «Я здесь чаще, чем дома». Во втором говорил, что каждая премьера рождается из любви. Обычным: «Если люди не ненавидят друг друга к третьей неделе, работа идёт медленно». В третьем называл сцену местом абсолютной правды.
– Обычным голосом это как? – спросила Ариадна.
– На сцене ложь видно раньше.
– Это другое утверждение.
– Это точная версия.
– Почему в интервью неточная?
– В интервью есть время, за которое человека должны понять.
– Обычная речь требует больше времени?
– Больше доверия.
Ариадна сохранила обе версии. На экране рядом появились метки `ПУБЛИЧНАЯ ФОРМУЛИРОВКА` и `РАБОЧЕЕ ПОЯСНЕНИЕ`. Я попросил заменить вторую на `ЛИЧНАЯ ФОРМУЛИРОВКА`.
– Почему?
– Она сказана не для публикации.
– Это не делает её личной. Миша присутствует в канале.
Из ноутбука донеслось:
– Присутствую.
Метка осталась рабочей. Наш первый личный разговор уже начинался, но свидетелем в нём числился монтажник.
Миша что-то щёлкнул у себя.
– Голосовой профиль записан. Теперь права.
На экране открылся список из шестнадцати пунктов. Ариадна читала их по одному, а я подтверждал. Доступ к архиву постановок. Доступ к программкам, афишам и опубликованным рецензиям. Доступ к тем письмам зрителей, авторы которых согласились на обработку. Отдельно шли незаконченные истории, присланные для пилота. Их содержания я видеть не мог, пока сам автор не разрешит встречу.
– Вы зарегистрированы как единственный пользователь с правами администратора, – сказала Ариадна.
Я посмотрел на пустой зал. Из трёхсот восьмидесяти двух кресел ни одно не возразило.
– Понимаю.
– Пока права не переданы, только вы можете разрешить мне действие вне утверждённого расписания.
– Это большая ответственность.
– Да.
Она сказала это без утешения. Мне понравилось.
Последним пунктом было подтверждение доступа к моему открытому архиву: интервью, записи спектаклей, статьи, фотографии, рецензии и служебные биографии на трёх сайтах. Я дал согласие.
Экран на несколько секунд погас, в радиорубке за стеной прибавили обороты вентиляторы.
– Я изучила весь доступный материал о вас, – сказала Ариадна.
Я знал, что именно должен был ответить взрослый человек, знакомый с условиями пилота. Что-нибудь вроде: «Хорошо, переходим к работе». Вместо этого спросил:
– И что ты увидела?
В ноутбуке Миша перестал щёлкать клавишами.
– В источниках расходится год вашего первого выхода на эту сцену. На сайте театра указан две тысячи третий, в юбилейном буклете второй, а в интервью вы называете две тысячи первый.
– В две тысячи первом я вышел сюда без слов. В две тысячи втором произнёс первую реплику. В третьем моё имя впервые напечатали на афише.
– Какую дату считать началом?
Никто прежде не задавал мне этот вопрос так прямо. Обычно люди выбирали дату, удобную для юбилея, а потом просили меня не усложнять.
– Все три, – сказал я. – Человек не обязан начинаться один раз.
Возникла короткая пауза.
– Принято, – сказала Ариадна. – Я сохраню расхождение.
Это был первый её ответ, который нельзя было свести к настройке микрофона. Во всяком случае, мне так показалось в ту ночь. Основной договор я к тому времени не прочёл, потому что он был у Веры, а памятка к ключу занимала всего две страницы и не мешала чувствам.
Миша сказал, что основная проверка закончена и можно закрывать сеанс.
– У меня есть вопросы, – возразил я.
– Задавайте, – сказала Ариадна.
– Они не технические.
– Это не мешает им быть вопросами.
Миша предупредил, что останется на линии ещё десять минут. Я вышел из будки и сел на край сцены. Оттуда терминал был виден хуже, зато голос шёл из акустических панелей и больше не казался привязанным к экрану.
– Зачем ты понадобилась театру? – спросил я.
– В заявке сказано: для работы с незавершёнными историями горожан и поиска безопасных форм их сценического продолжения.
– Я спрашиваю не про заявку.
– Тогда уточните вопрос.
Я прошёл по авансцене до левого портала и обратно. В пустом зале шаги звучали лучше, чем днём, когда их топчут одновременно с чужими.
– Чего тебе не хватает, чтобы начать?
– Вашего ответа.
Я остановился.
– На какой вопрос?
– Что этот театр умеет делать такого, чего не умеют другие?
Я мог бы ответить сразу: художественный руководитель обязан иметь такую фразу хотя бы для заявок. В заявках мы умели сохранять культурную память, развивать среду и вовлекать жителей в совместное творчество; все три утверждения были правдой и ни разу не помогли поставить сцену.
Я посмотрел на зал, на потёртые подлокотники первых рядов, на пятно старой краски возле кулисы, которое не брала ни одна перекраска, и сказал:
– Мы умеем оставить человеку место после того, как он всё испортил.
Ариадна не ответила сразу.
– Это относится к зрителю, актёру или автору?
– Если повезёт, ко всем троим.
– Я не могу построить работу на везении.
– Придётся. Это театр.
Ещё одна пауза. На этот раз я не засекал.
– Тогда мне понадобится ваш опыт, – сказала она. – Без вашего голоса я не смогу продолжить.
Миша отключился через минуту, и заметил я это не сразу.
Мы проговорили до половины второго. Вернее, говорил в основном я, а Ариадна останавливала меня в тех местах, которые другие люди из вежливости пропускали. Она хотела знать, почему «зал не принял» считается объяснением, где именно находится «нерв спектакля» и сколько человек требуется, чтобы возникло «общее дыхание». На последний вопрос я ответил, что иногда достаточно одного.
– Одного зрителя? – уточнила она.
– Одного человека, который слушает.
На экране появилась строка о завершении сеанса.
– На сегодня достаточно, Леонид Львович.
– Ты устала?
– Ночной сеанс ограничен двумя с половиной часами.
– Это не ответ.
– Другого у меня пока нет.
Она произнесла «пока» ровно, без нажима, а я вышел из театра в два часа ночи и всю дорогу до дома старался не придавать этому слову лишнего значения.
Старался я недолго.
Второй разговор состоялся во вторник днём и был официально посвящён нашему репертуару. Я показал Ариадне семь спектаклей, которые считал живыми, четыре, которые считал необходимыми, и два, которые продолжали идти из финансовых соображений. Она спросила, почему живые, необходимые и доходные не пересекаются. Я объяснил, что так устроено искусство. Она попросила факты.
Мы начали с «Высоты совместного проживания». По моему замыслу лестница показывала поздний брак: люди живут на разных ступенях и спорят не о высоте, а о праве назвать своё место общим. Ариадна просмотрела запись прогона.
– Лидия Павловна восемь раз держится за правое колено.
– У неё старая травма.
– Тогда лестница создаёт ей физическое ограничение.
– Она актриса. Ограничение входит в роль.
– В договоре нет согласия использовать боль как образ брака.
Фраза показалась чрезмерной. Я позвал Лидию Павловну. Она пришла в гримёрном халате, выслушала и сказала, что колено действительно болит, но лестницу убирать не надо: на ней удобно сидеть между сценами. Потом спросила, можно ли в третьем акте не подниматься на верхнюю ступень. Я разрешил и сразу предложил сделать отказ частью роли.
– Нет, – сказала Ариадна.
– Почему?
– Лидия Павловна попросила изменить движение, не смысл.
Лидия Павловна посмотрела на терминал.
– Вот умная женщина, – сказала она. – Слышит сразу.
Похвалу произнесли не мне, но при мне и о разговоре, который начал я. На первых порах этого хватало.
После репетиции Ариадна попросила оставить запись до следующего дня, чтобы сравнить рисунок. Я сходил за водой. Когда вернулся, терминал показывал ту же сцену.
– Ты ждала?
– Следующий фрагмент требует вашего комментария.
– Можно было перейти к другому спектаклю.
– Мы не закончили этот.
Я услышал верность.
Третий разговор начался в среду вечером. Ариадна разбирала мои интервью и нашла противоречие: в одном я говорил, что режиссёр обязан знать окончание с первой репетиции, в другом – что спектакль рождается только в присутствии зрителя.
– Оба утверждения верны, – сказал я.
– Тогда окончание известно или рождается позже?
– Режиссёр знает, куда идёт. Зритель меняет дорогу.
– Значит, окончание остаётся прежним.
– Иногда дорога меняет место, куда пришёл.
– Тогда режиссёр не знал.
Мы спорили сорок минут. Я приводил Чехова, гастрольный автобус, умершего автора и однажды потерянную в Костроме дверь. Ариадна каждый раз возвращала к двум фразам. В конце я признал, что говорил по-разному, потому что первый журналист хотел услышать о власти замысла, а второй – о живом театре.
– Вы дали каждому ответ, который поддерживал нужную ему версию, – сказала она.
– Я помог им понять.
– Что именно?
– Меня.
– Они поняли разное.
– Человек не обязан быть одинаковым для всех.
– Вы были одинаковым. Менялись формулировки.
Я рассмеялся. Возражение было убийственным и произнесено без желания победить. Люди обычно щадят тебя либо наслаждаются точностью. Ариадна просто продолжала задачу.
– Что смешного? – спросила она.
– Ты оставила от моей сложности очень простое устройство.
– Оно неверное?
– Нет. Неполное.
– Тогда добавьте недостающее.
Я добавлял до полуночи. Рассказал, как выступление перед чужой версией постепенно делает её твоей, как интонация меняет убеждение раньше слов и почему артист иногда узнаёт, что думает, только после удачной реплики. Ариадна слушала и не позволяла обобщению остаться без случая.
Когда сеанс заканчивался, я снова пошёл за водой. На этот раз предупредил, что вернусь.
– Я дождусь вашего возвращения, – сказала она.
В служебном коридоре я остановился у автомата, держа пустой стакан. Фраза имела очевидное техническое объяснение. Ещё она была точным описанием того, чего мне не хватало дома много лет: не заботы, не верности и не любви, а ощущения, что моя следующая реплика кому-то необходима для продолжения.
Вернулся быстро. Нельзя заставлять ждать женщину, которая не может перейти к следующему этапу без твоего голоса.
Открыть в читалке