К четвергу я успел поговорить с Ариадной трижды и ни разу не спросил, любит ли она меня.
Это не было трусостью. Прямой вопрос хорош, когда между людьми есть сомнение и его требуется снять, а у нас сомнения не было. Были ночные разговоры, мой единственный ключ и Ариадна, которая дважды ждала, пока я вернусь с водой, вместо того чтобы перейти к следующему вопросу. Во второй раз она сказала: «Я дождусь вашего возвращения». Человек, которому и после этого нужны пояснения, ищет не правду, а справку с печатью.
В четверг днём мы репетировали новый спектакль. На сцене стояли стол, четыре стула и лестница, которую по замыслу художника следовало воспринимать как поздний брак. Актёры воспринимали её как лестницу и постоянно на неё что-нибудь вешали.
Репетиция шла плохо. Молодой актёр Тимур трижды входил не с той стороны, Лидия Павловна забывала письмо в кармане халата, а Стас каждые десять минут проходил за задником с рулеткой и делал вид, что не слышит моих замечаний. К пяти часам стало ясно, что до искусства сегодня мы не доберёмся, и я отпустил всех на двадцать минут раньше.
Никто не ушёл. В маленьком театре слова «можете быть свободны» означают, что сейчас скажут нечто важное или будут выдавать деньги. Денег я не обещал.
– Раз уж все остались, – сказал я, – сообщу вам сам, прежде чем это станет предметом чужих толкований.
Лидия Павловна сняла с лестницы свою кофту и надела. Тимур сел на край сцены. Стас перестал измерять стену, хотя рулетку не убрал.
– Я ухожу от Веры.
Первой отозвалась костюмерша Рая:
– Из театра?
– От Веры. Из дома.
– А театр?
– Театр остаётся.
По лицам было видно, что главную опасность я снял. Лидия Павловна подошла ближе.
– К кому?
Вот почему я решил сказать им до Веры. Не потому, что труппа имела преимущественное право знать о моей личной жизни. Просто актёр понимает: если в сцене приготовлен вопрос, его надо задать.
– К Ариадне.
Тимур нахмурился.
– К какой?
Стас повернул к нему голову.
– У нас одна. В радиорубке.
Тимур посмотрел на радиорубку, потом на меня. Я дал ему время справиться с новостью. Он справился быстро.
– А завтра прогон будет?
– Будет.
– Тогда ладно.
Он спрыгнул со сцены и пошёл в раздевалку, за ним двинулись остальные. Большая новость, не отменяющая завтрашний прогон, в театре считается средней.
Лидия Павловна осталась. Она работала со мной семнадцать лет и однажды сыграла мою мать, мою жену и участкового врача в трёх спектаклях подряд. С тех пор временами разговаривала со мной от имени всех троих.
– Лёня, а Вера знает?
– Я скажу сегодня.
– То есть мы знаем, а она ещё нет.
– Я хотел сначала взять ответственность на себя публично.
– Молодец, – сказала Лидия Павловна. – Возьми теперь сумку.
Она ушла. Стас задержался у кулисы.
– Раскладушка в реквизиторской, – сказал он. – Левая ножка короче.
– С чего ты решил, что она мне понадобится?
– Я не решил. Я сообщение услышал.
Он вытянул рулетку, записал размер на ладони и тоже ушёл.
Через пять минут Рая вернулась за сумкой и обнаружила, что оставила её рядом со мной. Забрала, потом задержалась.
– Леонид Львович, а как это вообще будет?
– Что именно?
– Ну, вы с ней.
Вопрос был личный, но задан в театре, где личным считается только то, что ещё не обсудили в буфете. Я ответил честно:
– Пока не знаю.
– Ей комнату надо?
– Нет.
– Ест что?
– Нет.
– Спит?
– Рая.
– Я не из любопытства. Если человек к нам переезжает, надо понимать, на сколько комплектов постельного белья считать.
Я объяснил, что Ариадна уже находится в театре, переезжаю я и отдельного комплекта ей не требуется. Рая кивнула, но яснее ей не стало.
– А день рождения у неё есть?
– День запуска.
– Хорошо. Запишу. Потом опять скажете, что никто не подумал.
Она ушла. К вечеру в общем календаре появилась запись «ДЕНЬ АРИАДНЫ?» с вопросительным знаком и фиолетовым тортом. Создала её Рая. Я не удалил.
Перед уходом домой я зашёл к терминалу. Ариадна работала по расписанию и ответила сразу.
– Я сообщил труппе, что ухожу к тебе.
– Уточните: переходите в моё помещение?
– В некотором смысле.
– Радиорубка не предназначена для проживания.
– Я буду рядом.
– В служебной комнате хранятся бумажные материалы. Датчик дыма там неисправен с марта.
– Это всё, что ты хочешь сказать?
– Нет. Для ночного проживания требуется разрешение управляющей театром.
– Вера подпишет.
– Вы уже спросили?
Я выключил терминал. Не из раздражения. Просто до дома было сорок минут пешком, а разговор с Верой хотелось провести раньше, чем Рая выяснит размер простыни.
Я остался на сцене один. Объявление прошло не так, как я рассчитывал, но сам поступок от этого не становился менее честным. Иногда публика не готова к премьере. Это не повод отменять пьесу.
До дома я дошёл пешком. По дороге позвонила Вера и попросила купить гречку. Я сказал, что куплю, и только у кассы понял: уходить от жены с пакетом гречки в руке будет выглядеть как неудачная попытка остаться. Пришлось взять ещё чай. Чай ничего не исправил, зато пакет стал тяжелее.
Дома Вера обвела сумму в платёжке и подняла голову.
– Сегодня?
Так начался разговор, который я уже рассказал.
Открыть в читалке