В одиннадцать вечера я вставил оранжевый ключ в терминал. Ариадна появилась сразу.
– Добрый вечер, Леонид Львович. На сегодня сеанс не назначен.
– Я знаю.
– Вы подтверждаете внеплановое включение?
– Подтверждаю.
На экране открылось пустое рабочее окно. Я ждал следующего вопроса, но Ариадна молчала.
– Ты не спросишь, почему я пришёл?
– Вы владелец ключа. Для входа вам не нужно указывать причину.
Это было первое преимущество положения, о котором я не подумал заранее.
– Я ушёл от Веры, – сказал я.
Рабочее окно осталось пустым.
– Вы расторгли брак?
– Нет. Я ушёл из дома.
– Тогда доступ Веры к договорной и финансовой части пилота не изменился.
– Я пришёл не менять ей доступ.
– Зачем вы сообщили?
Вопрос был задан без ревности, обиды и даже любопытства. Именно поэтому соврать на него оказалось трудно.
– Чтобы ты знала, что теперь я здесь.
– Ключ активен. Значит, вы у терминала.
– Не только сейчас. Вообще здесь. Рядом с тобой.
Из маленькой комнаты донёсся стук капли о пластик.
– Что это за звук? – спросила Ариадна.
– Вера благословила наш союз.
– Примерно семь раз в минуту?
Я повернул голову к открытому дверному проёму: капли действительно шли чаще, чем полчаса назад.
– Она человек сдержанный.
– Я не понимаю.
– Над радиорубкой течёт. Вера дала мне таз.
– Тогда это не благословение. Это таз.
– Одно другому не мешает.
– Мешает только усилителю, если ёмкость переполнится.
Я встал, прошёл в комнату и проверил таз. Воды набралось меньше чем на палец. Заодно снял пальто, расправил рубашки в шкафу и поставил чайник. Вилка выпадала из розетки, и её пришлось подпереть томом «Режиссура как событие». Книга наконец пригодилась, хотя не вполне так, как рассчитывал автор.
– Ты меня слышишь? – спросил я из комнаты.
– Слышу.
– А видишь?
– Камера охватывает терминал и часть прохода. Сейчас не вижу.
Я вернулся в будку с кружкой, потом подумал и принёс табурет из комнаты, чтобы не сидеть спиной к сцене.
– Так видишь?
– Да.
– Лучше?
– Для какой задачи?
– Для разговора.
– Разговор не прерывался, когда я вас не видела.
– Но теперь лучше.
– Вы уже решили, что да.
Я рассмеялся. Не потому, что она сказала нечто особенно остроумное. Просто за три дня никто ещё не поймал меня на этом так точно и не попытался меня исправить.
– Это была шутка? – спросил я.
– Нет. Но результат мне понятен.
– Какой?
– Вы смеётесь и больше не объясняете, почему табурет стоит именно там.
Я переставил табурет на два сантиметра и больше ничего о нём не сказал.
В девять минут двенадцатого мне написал Тимур: «Леонид Львович, извините, а ей можно скинуть пьесу?» Следом пришло второе сообщение: «Не вашу. Мою». Через минуту – третье: «Но если нельзя, не говорите никому».
Я показал экран Ариадне.
– Он не давал согласия на обработку личного текста, – сказала она.
– Он хочет дать.
– Тогда ему нужна форма автора. Не пересылайте файл через свой канал.
Я написал Тимуру, где взять форму. Он ответил: «А долго?» Я сказал: «Дольше, чем прислать мне, короче, чем потом судиться». Через десять минут Вера прислала одно слово: «Спасибо». Вероятно, Тимур спросил её.
– Вера благодарит, – сообщил я.
– За что?
– За то, что я соблюдаю порядок.
– Вы не знаете.
– Я знаю её двенадцать лет.
– Тогда почему ушли, не спросив разрешения на ночное проживание?
Я решил, что способность возвращать разговор к исходной ошибке заложена в систему намеренно. Позднее выяснилось: Ариадна просто хранила незакрытые вопросы. В браке эту работу выполняла Вера, но без отдельного журнала.
В кружке была горячая вода: заварку я забыл и минут пять пил как есть, потому что возвращаться к чайнику после разговора о точности было поздно. Ариадна тем временем попросила рассказать, почему спектакль, который мы репетировали днём, не получается.
– Откуда ты знаешь, что не получается?
– В вашем календаре стоит «прогон», но после него не заполнен отчёт. В записи репетиции один и тот же фрагмент повторён восемь раз. После шестого повтора Лидия Павловна спрашивает, есть ли у вас другой способ объяснить задачу.
– Это рабочий процесс.
– Она спрашивает дважды.
– Очень рабочий.
Я рассказал про стол, четыре стула и лестницу как поздний брак, и Ариадна попросила объяснить, почему лестница означает брак. Я начал издалека: с вертикали как невозможности равенства, ступеней как накопленного времени и высоты, на которую два человека поднимаются не одновременно. На середине она спросила, знает ли об этом Лидия Павловна.
– Она чувствует.
– Она вешает на лестницу кофту.
– Это сопротивление образу.
– В записи она говорит, что в зале холодно.
Я сделал глоток горячей воды. Возражение было сильное.
– Значит, надо проверить отопление, – сказал я.
– Я добавила это в список.
– И всё?
– Нет. Образ лестницы можно оставить.
– Почему?
– На неё уже вешают вещи. Значит, ею пользуются вместе, хотя вы назначили ей другое значение.
Я посмотрел на сцену. Лестницу убрали к стене, и на верхней перекладине действительно остался портновский сантиметр Раи. Никакой возвышенной мысли в нём не было: костюмерша мерила ткань и забыла.
– Это лучше моего объяснения, – сказал я.
– Да.
Она ответила сразу, хотя обычно после таких слов люди добавляют что-нибудь смягчающее: «но у вас интереснее», «зато вы дали направление» или хотя бы «по-моему». Ариадна ничего не добавила.
Мне опять стало смешно.
В половине первого терминал предупредил, что до регламентного отключения осталось тридцать минут.
– Отключение обязательно? – спросил я.
– Ночной канал закрывается в час. Серверы продолжат работу.
– А ты?
– Я продолжу обработку разрешённого архива.
– То есть не уйдёшь.
– Мне некуда уходить.
Прозвучало это печальнее, чем было устроено. Я поставил кружку на пол и хотел спросить, может ли она чувствовать одиночество, но из комнаты снова донеслись капли, теперь почти без промежутка.
– Ваше благословение ускорилось, – сказала Ариадна.
Я пошёл проверять таз. Вода всё ещё не дошла и до половины, зато прямо над шкафом появилась вторая капля. Пришлось передвинуть раскладушку, стол и обе рубашки. Ариадна слышала скрежет ножек и спрашивала, что я делаю. Я отвечал по порядку. Стол встал у двери, шкаф двигать было нельзя, раскладушка поместилась по диагонали, а ходить между ними теперь следовало боком.
– Вам удобно? – спросила она.
– Вполне.
Я стоял, прижав живот к шкафу, и пытался дотянуться до выключателя.
– Это слово я уже встречала в ваших интервью, – сказала Ариадна.
– И что?
– Обычно после него вы описываете неудобство как художественное решение.
Я всё-таки дотянулся до выключателя.
– Учишься.
– Да.
К полуночи театр разослал мою новость дальше, чем я. Позвонила Марина Круглова из городской газеты. Она не спросила, действительно ли я ушёл к искусственному интеллекту. Спросила, как правильно писать: «ИИ-женщина», «ИИ-женщина» в кавычках или «цифровая драматургиня».
– Пишите «Ариадна», – сказал я. – Женщине не обязательно объяснять читателю способ существования.
– Она знает, что вы её называете женщиной?
– Знает.
Я посмотрел на терминал.
– Вы называли меня женщиной в публичных источниках, – сказала Ариадна после звонка.
– И тебя это не смущает?
– У меня нет пола в техническом описании. В театральной карточке выбран женский голос и имя женского рода. Слово не мешает работе.
– А если начнёт?
– Сообщу.
Это прозвучало как договорённость. Я ещё не умел отличать договорённость от близости, но уже был готов уважать обе.
В час экран погас, и голос Ариадны исчез на середине обычного «до завтра», потому что отключение было настроено по времени, а не по вежливости. Осталось только гудение за стеной.
Я лёг на раскладушку. Левая ножка, как и предупреждал Стас, оказалась короче, поэтому при каждом движении кровать кивала в сторону радиорубки.
Я выключил чайник, забрал из-под вилки книгу и подложил под ножку.
Открыть в читалке