В половине восьмого меня разбудила уборщица. Она открыла служебную комнату своим ключом, включила свет и некоторое время молча смотрела на раскладушку, таз и мои рубашки среди старых программок.
– Людмила Андреевна, доброе утро.
– Я вижу.
Она поставила в угол швабру.
– Вы тут теперь живёте?
– Временно.
– Тогда кружку подписать надо.
– Зачем?
– Чтобы не брали.
В театре моё имя стояло на афишах, приказах, почётной грамоте от города и латунной табличке на двери кабинета. До сих пор ничто из этого не защищало кружку.
Я подписал её маркером и пошёл умываться. К девяти на мне были свежая рубашка, вчерашний пиджак и то выражение лица, с которым мужчина должен появляться после первой ночи новой жизни. Выражение получилось убедительным, если не смотреть на щёку: на ней отпечатался край сложенного полотенца.
Терминал включился по расписанию.
– Доброе утро, Леонид Львович, – сказала Ариадна. – Ночной ключ не покидал здание.
– Я предупреждал, что останусь.
– Это было наблюдение, не вопрос.
– В таком случае наблюдение верное.
– Как вы спали?
Я хотел ответить «прекрасно», но раскладушка после каждого поворота ещё несколько секунд продолжала жить отдельной жизнью, и в шесть утра книга выскользнула из-под ножки.
– Вполне.
– Это слово вы употребляете, когда неудобство уже названо художественным решением?
– Иногда ещё раньше.
Ариадна помолчала. У неё не было лица, по которому я мог бы отличить задумчивость от загрузки следующего окна, поэтому первое время я выбирал задумчивость.
– Для первой встречи поставьте на основной сцене тридцать семь пустых стульев, – сказала она.
На экране появился план сцены и число `37`.
– В ряд?
– Нет обязательного порядка. Между стульями должны оставаться проходы.
– Лицом к залу или друг к другу?
– Это решаете вы.
Формулировка была опасная. Если режиссёру сообщить, что он волен поставить тридцать семь стульев как угодно, к обеду у него появится концепция, к вечеру конфликт с пожарной охраной, а к ночи потребность в сороковом стуле, который всё объяснит.
– Почему тридцать семь?
– Столько разрешений действует сейчас.
– Разрешений на что?
– На приглашение к сценической встрече. Содержание историй защищено. Имена я открою только после отдельного согласия каждого участника.
– Они придут?
– Не знаю.
– Но стулья должны стоять все.
– Да.
Я вышел на сцену. Тридцать семь – неудобное число. Его нельзя разбить на равные ряды, оно не даёт красивого квадрата и оставляет одного человека либо в центре, либо с краю, где тот немедленно начинает что-нибудь означать. Для театра это было хорошее число: оно заранее не позволяло сделать вид, будто все устроены одинаково.
Последнюю мысль я высказал вслух.
– Я не закладывала такого значения, – сказала Ариадна.
– Теперь оно есть.
– Тогда запишите его как ваше.
Я вернулся к терминалу.
– Ты не возражаешь?
– Против авторства?
– Против того, что я добавляю смысл.
– Если вы не выдаёте его за моё намерение.
Это было справедливое условие, и я согласился. До первой планёрки это оказалось нетрудно.
Вера пришла в половине десятого с папкой, двумя стаканами кофе и новым замком для радиорубки. Один стакан она поставила возле терминала, потом посмотрела на мою подписанную кружку.
– Уже освоился.
– Пришлось обозначить личное пространство.
– Людмила Андреевна заставила?
– Мы пришли к соглашению.
Она отдала мне кофе и спросила, зачем я вызвал её раньше планёрки.
– Нам нужны тридцать семь стульев.
– Зачем?
– Ариадна собирает первую встречу.
– С кем?
– Пока не говорит.
Вера поставила папку на край сцены, открыла рабочий планшет и вошла в журнал согласий. Я видел только таблицу с зелёными и серыми строками; имена были закрыты даже для неё.
– Тридцать семь, – сказала она через минуту.
– Я знаю число.
– Тридцать семь человек разрешили позвать их в театр, если система найдёт повод. Ещё двенадцать разрешили читать, но не связываться. Пятеро отозвали всё.
– Значит, стулья для тех, кто согласился.
– Стулья для тех, кого можно пригласить. Это не одно и то же.
Она повернула планшет ко мне, хотя из записей по-прежнему были видны только даты и отметки.
– Здесь никто не обещал прийти, Лёня.
– Я понимаю.
– Нет, ты уже стоишь на сцене и считаешь ряды.
Я действительно считал. В три ряда выходило по двенадцать, и один стул оставался. Вера проследила за моим взглядом.
– Где возьмёшь?
– На складе.
– На складе двадцать восемь целых. В репетиционном семь. Ещё два можно взять из фойе, но они разные.
– Стулья должны быть одинаковыми.
– Ариадна сказала?
– Нет.
– Тогда это твоя личная жизнь.
Она закрыла планшет и пошла менять замок.
К одиннадцати Стас принёс двадцать восемь складных стульев, Тимур с Раей перетащили семь из репетиционного зала, а два последних я взял из своего кабинета. Один был обычный, для посетителей. На спинке второго золотой краской стояло `Л. Л. ГРАНОВ`. Его подарили мне к сорокапятилетию, и сидеть на нём я не любил: надпись оказывалась за спиной и не выполняла своей основной работы.
Стас пересчитал стулья.
– Тридцать семь.
– Пока просто поставьте у задника.
– А потом?
Я посмотрел на пустую сцену. Если все придут, места не хватит для красивой дистанции. Если не придёт никто, расстояние будет единственным, что у нас останется.
– Потом расставим, – сказал я.
На стуле с моим именем разболталось сиденье. Стас перевернул его и пошёл за отвёрткой.
К обеду выяснилось, что тридцать семь стульев требуют не только сцены. Нужны были вешалки, вода, человек у входа и ответ на вопрос, что говорить пришедшему, если он не захочет садиться. В заявке пилота все назывались участниками. В кассе Нина Ивановна немедленно разделила их на тех, кто пришёл вовремя, тех, кто не понял адрес, и тех, кто будет доказывать, что его приглашали на другое число.
– Билеты выдаём? – спросила она.
– Вход по списку.
– Список с именами?
– Имена откроются после подтверждения.
– То есть человек приходит, имя у него есть, у нас ещё нет, и мы должны понять, он это?
Ариадна предложила одноразовые коды. Нина Ивановна сказала, что половина посетителей потеряет код в телефоне, а другая покажет фотографию кода, которую прислал сосед.
Вера сделала бумажные карточки с цветами и числами. Человек называл код, получал карточку, после чего система отмечала его присутствие без открытия истории. Нина Ивановна проверила порядок на мне. Я назвал свой административный номер.
– Такого в списке нет, – сказала она.
– Я организатор.
– Тогда через служебный вход.
Я прошёл через служебный. Проверка была убедительной.
Ариадна составила три текста приглашения. Первый был сухой, второй осторожный, третий человеческий. В человеческом стояло: «Вы можете прийти, уйти, молчать и не объяснять». Я предложил добавить «Вас ждут». Ариадна отказалась: ожидание могло звучать как обязанность.
– Но мы действительно ждём.
– Это ваше состояние, не их условие.
Фразу оставили без ожидания. Я всё равно ждал.
Для случая, если не придёт никто, подготовил короткое вступление о тридцати семи формах отсутствия. Для одного человека – разговор без сцены. Для полного зала – маршрут знакомства. Вера нашла тексты у принтера и спросила, зачем речь отсутствующим.
– Чтобы их отсутствие не было пустым.
– Если никто не придёт, пустым будет зал. Отсутствие прекрасно справится само.
Я сохранил вступление. Некоторые тексты нужно написать хотя бы для того, чтобы не произнести.
Открыть в читалке