Стулья мы расставляли два дня.
Сначала я хотел поставить их по кругу, чтобы никто не оказался первым рядом, последним рядом и тем человеком, который всё время видит чужие затылки. Круг не влезал. Вернее, влезал прекрасно, если закрыть оба боковых прохода и согласиться, что при пожаре зрители будут покидать искусство через потолок.
Стас принёс рулетку, красную ленту и распечатку пожарных норм, на которой нужное место было обведено ручкой.
– Между рядами метр, – сказал он. – Главный проход метр двадцать.
– У нас не ряды.
– Тогда между не рядами метр.
Вера сидела в первом ряду с журналом согласий. Ариадна выводила на экран только ограничения: два места возле правого выхода, четыре без прямого света, одно с возможностью поставить рядом складную коляску, три на расстоянии от акустических панелей. Имена оставались закрыты. Получался не круг и не зал, а несколько островов, между которыми можно было пройти, не наступив на чужую историю.
Мне эта форма не нравилась до тех пор, пока я не придумал назвать её архипелагом.
– Архипелаг согласия, – сказал я.
– Это будет на афише? – спросила Вера.
– Пока нет.
– Тогда живём.
Свет я поставил низкий, боковой. Если смотреть из зала, пустые стулья отбрасывали на пол длинные тени, а человек, выходивший между ними, сразу становился главным. Это было необходимо для встречи незнакомых людей и случайно выгодно мне.
Проверяли расстановку на своих. Тимур по очереди садился во все четыре группы и сообщал, откуда видно сцену, терминал и затылок Лидии Павловны. Лидия Павловна переходила следом и сообщала, где дует. Их наблюдения совпали только у бокового выхода: там сцену было видно плохо и дуло превосходно.
Место для коляски испытывали с костюмерной стойкой на колёсах. Рая повесила на неё шесть пальто, чтобы вес был честный, и попыталась провести между островами. На втором повороте рукав длинного мужского плаща зацепился за стул с моим именем и потянул его за собой.
– Проходит, – сказал я, освобождая рукав.
– Плащ проходит, – ответила Рая. – Стойка остаётся.
Пришлось раздвинуть два острова и снять ещё одно яркое пятно. Композиция стала хуже, зато костюмерная стойка проехала до своего места, развернулась и вернулась, не увезя ни одного стула. Вера попросила сохранить этот маршрут на плане.
– У нас не будет стойки, – напомнил я.
– Зато может быть человек, которому нельзя зацепиться рукавом и встать.
После этого свет перестал быть главным ограничением. Я продолжал заниматься им ещё час, но уже понимал порядок причин и оттого работал старательнее: когда красоту уступаешь необходимости, хочется хотя бы сделать это красиво.
Ариадна попросила убрать яркое пятно у левого портала.
– Там начинается движение, – возразил я.
– Там место человека, который запретил направлять на себя свет.
– Он ещё не пришёл.
– Условие уже пришло.
Осветитель Коля снял фильтр и пробормотал, что раньше условия хотя бы не опаздывали на репетицию. Я велел ему оставить эту мысль при себе, но достаточно громко, чтобы остальные её услышали: труппа должна понимать, где кончается рабочая шутка и начинается моя.
Стул с моим именем оказался в группе у задника. Надпись смотрела в стену.
– Развернём, – сказал я.
– Тогда сидящий окажется спиной ко всем, – заметила Вера.
– Зато станет ясно, что место не случайное.
– Лёня, место случайное. Стул принесли из твоего кабинета.
Я накрыл спинку серой тканью. Это убрало имя, зато сделало стул единственным накрытым и потому ещё более моим. Пришлось снять ткань и смириться с тем, что моя фамилия проведёт встречу лицом к стене.
К вечеру второго дня рисунок наконец сложился. Четыре группы, два свободных прохода, тихий угол, место для коляски и маленькая площадка в центре, где можно было стоять, не возвышаясь над сидящими. Я прошёл маршрут три раза, проверил свет из каждого острова и уже собирался отпустить труппу, когда на терминале вспыхнула жёлтая строка.
– Одно согласие отозвано, – сказала Ариадна. – Активных приглашений тридцать шесть.
– Сегодня?
– Три минуты назад.
– Человек знает, что мы закончили расстановку?
– Нет.
– Разумно с его стороны.
Я подошёл к крайнему стулу в правой группе.
– Уберём этот.
– Это место с ближайшим выходом, – сказала Ариадна. – Его условие сохраняется у другого приглашения.
– Тогда из задней группы.
– Там остаются три ограничения по звуку.
– Какой можно?
На плане погас стул возле центра, тот самый, вокруг которого я выстроил свет. Никакого отдельного условия у него не было. Он держал композицию.
Коля посмотрел на меня и заранее выключил прожектор.
Мы унесли стул. На полу остался прямоугольник из светлой пыли и четыре полоски красной ленты по ножкам. Я хотел переставить соседние места и закрыть дыру, но Ариадна попросила ничего не двигать: приглашения уже были отправлены с планом проходов.
– Так нельзя оставлять, – сказал я. – Видно, что чего-то не хватает.
– Чего-то действительно не хватает.
Вера сняла с пола ленту и скатала в маленький красный комок.
– Привыкай, – сказала она.
Ответы приходили весь вечер. Один человек согласился и попросил не обращаться к нему по имени. Другой хотел знать, будут ли журналисты. Третий написал, что может только после пяти, потому что до этого забирает внучку. Четвёртый спросил, надо ли что-нибудь показывать. Ариадна отвечала по правилам, Вера проверяла формулировки, я пытался понять, кто из этих людей станет центром встречи.
– Центр не назначен, – сказала Ариадна.
– Он всё равно возникнет.
– Тогда увидим после.
– После любой может увидеть.
– До встречи у нас недостаточно сведений.
Я прошёл между стульями и выбрал женщину без имени, которая просила не направлять свет. Решил, что она станет главной. Потом выбрал мужчину с внучкой: человек, способный опоздать по уважительной причине, всегда приносит правильный темп. Через полчаса главными у меня были уже пятеро.
Вера сидела на краю сцены и вычёркивала из списка тех, кто отказался от фотографий.
– Ты кого ставишь? – спросила она.
– Пока наблюдаю за возможностями.
– У тебя лицо, как перед распределением ролей.
– Вера, даже если люди не актёры, у встречи есть композиция.
– Есть. Только они её ещё не подписали.
Она показала форму согласия на сценическое участие. Там было четыре варианта: смотреть, говорить с места, выйти на сцену по отдельному приглашению, предложить действие самому. Нельзя было превратить молчащего зрителя в массовку только потому, что он удачно сидит в свете.
Я прочёл форму дважды. Потом убрал из вступления фразу «каждый из вас уже часть спектакля». Она была красивая и юридически прожорливая.
Открыть в читалке