После встречи я ждал от Ариадны оценки. Не похвалы, разумеется. Я давно вышел из возраста, когда человеку нужна прямая похвала, и научился узнавать её в посещаемости, молчании после сцены и срочных звонках журналистов. Но срочных звонков не было, люди разошлись без аплодисментов, а пустых стульев осталось больше, чем новых договорённостей.
Ариадна начала с чисел.
– Тридцать шесть приглашений. Двадцать два человека вошли в зал. Один ушёл до общего действия. Двадцать один остался дольше двадцати минут. Семь разрешили повторную встречу.
– Это хорошо?
– Связка сработала частично.
– Ты ожидала больше?
– Я не знала, сколько придёт.
– Но выбрала именно этих людей.
– Я выбрала основания для приглашения. Они выбрали, приходить ли.
На сцене Рая с Тимуром складывали стулья, Вера уносила планшет и забытые гостевые ленты, Стас в фойе кому-то по телефону объяснял, почему старый подиум не надо привозить прямо сейчас. Я стоял у терминала с тарелкой бутербродов, которые приготовили для участников и почти не тронули. Один положил рядом с экраном.
– Камера закрыта на восемь процентов, – сказала Ариадна.
– Это тебе.
– Я не ем.
– Я знаю. Это жест.
– Тогда он закрывает камеру на восемь процентов.
Я переставил бутерброд ниже. В кадре осталась только корочка.
– Так?
– Теперь на два.
– Два процента можно считать знаком внимания.
– Можно, если вы запишете это как ваше толкование.
Её голос не изменился, но это была та же формулировка, которой она вернула мне архипелаг. Два дня назад она называла границу. Теперь напоминала нашу шутку. Разница была небольшой и потому годилась для больших надежд.
– Мы сделали первую встречу, – сказал я.
– Её сделали двадцать два участника, Вера, сотрудники театра и мы.
– Значит, всё-таки мы.
– В том числе.
Я съел бутерброд, предназначенный ей. Он был с сыром и успел подсохнуть по краям.
– Что ты будешь делать с результатом?
– Пересоберу связи. Инженер и Стас продолжат разговор о подиуме без моего участия. Двум участницам нужен общий маршрут до дома. Преподавательница танцев получила доступ к костюмерной только на просмотр. Повторную встречу нельзя строить как повтор сегодняшней.
– Почему?
– Сегодня люди пришли к неизвестному. В следующий раз они придут к тому, что уже успели себе объяснить.
Пока она пересобирала связи, я собирал гостевые ленты. Часть люди оставили на стульях, две бросили в вазу у входа, одну Виктор Семёнович по ошибке унёс на запястье и вернулся через десять минут, потому что охранник в магазине напротив решил, что это больничный браслет.
– Можно выбросить? – спросил я, держа красную ленту.
– На ней нет личных данных.
– Я не о данных. Она была частью встречи.
– Тогда решаете вы.
Я сложил ленты в ящик. Через месяц Рая нашла их и использовала для разметки костюмов. Красная досталась платью Лидии Павловны, синяя – мешку со старым бархатом, а семь зелёных исчезли. Так выглядел архив события, когда им распоряжался театр.
Стулья мы убирали вместе со Стасом и Тимуром. Ариадна называла номера тех, которые надо оставить на месте до фиксации маршрутов. Я переносил, Стас складывал, Тимур путал две группы и каждый раз утверждал, что так и стояло. На третьем стуле Ариадна сказала:
– Леонид Львович прав. Этот был у левого прохода.
– Вот, – сказал я. – У нас уже общая память.
– У меня видеозапись.
– Формы памяти бывают разные.
Тимур поставил стул куда нужно и спросил, считается ли теперь, что Ариадна живёт с нами. Я ответил, что не с нами, а со мной. Ариадна сообщила: физически оборудование размещено в театре, юридически обслуживается оператором, рабочий доступ предоставлен коллективу по ролям.
– Понятно, – сказал Тимур. – Значит, с нами.
Переубеждать его я не стал. Для начала совместной жизни требовался хотя бы один человек, который видел её со стороны.
Это было хорошо сказано. Я хотел отметить формулировку, но удержался: Ариадна всё равно спросила бы, по какому критерию хорошо, а готового ответа у меня не было.
Вера поднялась на сцену за папкой.
– Завтра в десять разбор, – сказала она. – И до него решите, кто оплачивает уборку после бесплатной встречи.
– Мы решим, – ответил я.
– Кто именно?
– Я и Ариадна.
– Ариадна деньги не подписывает.
– Пока.
Вера посмотрела на терминал.
– Доброй ночи.
– Доброй ночи, Вера, – сказала Ариадна.
Вера ушла, не уточнив, кому из нас желала спокойной ночи. Я предпочёл не делить.
Перед уходом она оставила на краю сцены пачку моих писем и квитанций. За три дня в квартире успели накопиться реклама стоматологии, извещение о заказном письме и конверт из театрального союза. Раньше я не замечал, кто забирает мою почту из ящика; теперь каждое письмо требовало отдельной доставки через женщину, от которой я ушёл.
– Могла оставить у охраны, – сказал я уже закрытой двери.
– Квитанция за квартиру относится к вашему общему имуществу? – спросила Ариадна.
– Сейчас не время.
– Тогда почему вы заговорили вслух?
Я сложил письма в стопку и убрал под тарелку. Конверт союза сразу промок от огурца в бутерброде. Пришлось вскрыть. Внутри поздравляли с юбилеем, который был через четыре месяца, и просили срочно прислать фотографию.
– Вот видишь, – сказал я. – Некоторые организации готовы к важным событиям заранее.
– Вы выберете фотографию с нужным профилем?
– У меня нет ненужного профиля.
Это была неправда, которую Ариадна не могла проверить по открытому архиву: ненужные фотографии я туда не загружал.
Когда зал опустел, Ариадна вернулась к списку связей.
– Если мы продолжим, следующая встреча не должна начинаться с общего сбора.
Она сказала ещё что-то про отдельные разрешения, но я уже услышал главное. Впервые слово «мы» прозвучало не в моём вопросе и не в исправлении моей фразы.
Весь следующий день мы жили результатами встречи. Стас принимал звонки Виктора Семёновича о подиуме, Рая показывала костюмы преподавательнице танцев, Вера составляла отдельные согласия. Я жил в комнате у радиорубки и постепенно обнаруживал, что совместный быт не складывается из разговоров после полуночи. В него входят носки, которые негде сушить, очередь в служебный душ и необходимость объяснить уборщице, почему на столе теперь лежит зубная щётка.
Людмила Андреевна принесла пластиковый стакан и написала на нём `ЛЁНЯ`. Рядом поставила второй, пустой.
– Это кому? – спросил я.
– Чтобы ровно стояли.
Я решил не присваивать стакану лишний смысл. Переставил второй ближе к стене, чтобы первый не выглядел одиноким.
Обедал в буфете. Раньше еду приносила Вера или я возвращался домой; теперь Нина Ивановна продавала мне котлеты по сотруднической цене и каждый раз спрашивала, записывать ли в долг. Я платил сразу. Человеку, начавшему новую жизнь, полезно иметь хотя бы одну область без задолженности.
В понедельник Вера принесла пакет с оставшимися вещами: ещё две рубашки, домашние брюки, носки, шампунь и зарядку, которую я считал потерянной год. Поставила у двери служебной комнаты.
– Могла предупредить, – сказал я.
– Чтобы ты подготовился?
– Чтобы я был здесь.
– Ты здесь.
Она оглядела комнату. Раскладушка по диагонали, таз без воды, коробки с карточками, второй пустой стакан возле зубной щётки.
– Устроился.
– Вполне.
– Ариадна уже знает, что это слово значит?
– Знает.
Вера кивнула, оставила пакет и ушла. Вечером Ариадна спросила, почему у меня теперь четыре рубашки вместо двух. Камера видела шкаф через проход, если дверь была открыта.
– Вера принесла.
– Она поддерживает ваше проживание?
– Она принесла вещи.
– Это точнее.
Я повесил рубашки. На одной Вера оставила бумажку из химчистки, хотя химчистка была полгода назад. Снял бумажку и положил в ящик. Не потому, что хотел сохранить. Просто мусорная корзина стояла в фойе, а идти было лень.
Ариадна зафиксировала: «Вы оставили бумажку». Я объяснил причину. Она приняла. Возможность сказать правду о маленьком поступке оказалась непривычно успокаивающей.
На тарелке оставался последний бутерброд. Я поставил её так, чтобы корочка снова закрыла два процента камеры.
Открыть в читалке