Вера разделила сцену на три зоны. В одной труппа продолжала репетировать и разрешала останавливать текст. Во второй приглашённые могли спросить Ариадну о форме связи, не раскрывая историю. В третьей Ирина Сергеевна принимала замечания о рисках и сразу выясняла, кто за них отвечает.
Никакого такого плана утром не было.
Стас перенёс лестницу к стене, где она перестала означать брак и стала местом для карточек. Рая прикрепляла их бельевыми прищепками: белые ниже, синие посередине, красные наверху. Цвет можно было менять, просто перевесив карточку. Мужчина, желавший молча смотреть, сначала повесил белую у пола, через полчаса переставил на синюю и задал Тимуру три вопроса о дикции.
Ариадна перестроила приглашения. Не называла причин, только предлагала безопасные пары: один человек мог спросить, другой отвечать или отказаться. В двух парах разговор не начался. В третьей выяснилось, что обе женщины много лет хотели открыть дворовый кружок, но одна представляла шахматы, другая танцы и каждая считала своё занятие несовместимым с чужим. Они ушли смотреть костюмерную.
Ирина Сергеевна остановила запись, когда подросток с красной карточкой вышел на сцену без отдельного согласия матери. Мать согласилась после объяснения, подросток передумал и вернулся в зал. Никто не стал называть это упущенной возможностью.
Я работал в первой зоне. Поначалу пытался удержать сцену про лестницу, но зрители каждый раз задавали один и тот же вопрос разными словами: почему взрослые люди делят предмет вместо того, чтобы решить, куда хотят подняться. На четвёртом повторе Лидия Павловна сняла туфли, села на нижнюю ступень и отказалась произносить следующую реплику.
– По роли? – спросил я.
– По ногам.
Женщина с синей карточкой предложила оставить это в спектакле. Тимур принёс второй стул, чтобы партнёрша не сидела одна. Мужчина с белой карточкой сказал, что тогда лестница вообще не нужна. Стас утащил её в третью зону, где на ней уже висели карточки.
Сцена без лестницы заняла четыре минуты. Супруги стояли посреди пустого места и впервые говорили не о ступенях, а о том, кто из них устал. Текст пришлось переписывать на ходу: часть реплик дали зрители, две нашёл Тимур, одну Лидия Павловна сказала от себя и потом не смогла повторить дословно.
Я держал ритм. Это я умею. Останавливал лишнее, возвращал забытый поворот, видел, когда чужая реплика уже стала общей и её не надо спасать авторством. На последней минуте вошёл сам, потому что сцене требовался третий человек, который принёс не решение, а две кружки воды. Никакого символа в воде не было. Лидия Павловна действительно хотела пить.
После сцены хлопали. Не стоя и не долго, но честно.
К девяти вечера первоначальный спектакль не возник. Зато сорок восемь человек остались до конца, двенадцать записались на следующую открытую репетицию, пять приглашённых разрешили новые встречи, а город получил двадцать семь письменных замечаний, из которых девять касались не искусства, а гардероба, отопления и отсутствия пандуса у бокового входа.
Семь человек из первой встречи остались помогать разбирать зал. Женщина, предложившая круг, собрала карточки по цветам и потребовала узнать, что будет с их замечаниями. Виктор Семёнович попросил не называть группу советом до тех пор, пока никто не понял, что советует. Через пятнадцать минут они договорились собраться снова именно как временный совет, потому что другого короткого слова не нашли.
Вера записала фамилии и отдельные согласия на участие в разборе. Никто не получил право читать чужие истории. Совет видел правила, результаты и последствия, но не скрытый контекст. Это ограничение Виктор Семёнович предложил первым.
– А как мы проверим, правильно ли система соединила людей? – спросил он.
– Никак, – сказала женщина с карточками. – Мы проверим, не сломали ли кого-то тем, что сделали после.
Ирина Сергеевна услышала, попросила повторить и внесла формулировку в свои заметки. Я тоже запомнил, хотя фраза была не обо мне.
Деньги вернули одиннадцати зрителям. Трое из них всё равно досидели до конца.
После закрытия мы ещё час сводили четыре отчёта. Касса считала билеты: шестьдесят два продано, одиннадцать возвратов, трое из вернувших деньги остались. Вера считала согласия: девять приглашённых, один отказ до общего действия, пять повторных разрешений. Ирина Сергеевна считала решения и фамилии. Ариадна – изменения связей. Я считал моменты, когда вечер становился спектаклем.
У меня получилось семь. У остальных такого столбца не было.
– Куда вписать аплодисменты после сцены без лестницы? – спросил я.
– В посещаемость не надо, – сказала Вера. – Они уже пришли.
– Это художественный результат.
– Запиши в свой разбор.
Я записал. Потом увидел, что рядом с аплодисментами стоят одиннадцать возвратов и отказ подростка выходить на сцену. В старом отчёте мы бы оставили первое и назвали вечер успешным. В новом все три события лежали рядом, не отменяя друг друга.
На сцене остались прищепки. Рая собирала их с лестницы и считала вслух. Двух не хватало. Стас нашёл одну под креслом, вторую унесла женщина вместе с красной карточкой. Вера проверила: реквизит не числился выданным, стоимость три рубля.
– Запишем как расход лаборатории, – сказал я.
– Запишем как потерю прищепки, – ответила она.
В понедельник женщина принесла её обратно. Оказалось, карточка зацепилась за сумку. Нина Ивановна выдала расписку о возврате имущества на три рубля, потому что касса уже закрыла вечер. Женщина сохранила расписку и позднее вошла во временный совет. Важные институты иногда начинаются с прищепки, которую бухгалтерия не разрешила подарить.
В фойе люди спорили, был ли это спектакль. Вера считала возвраты, Рая собирала карточки, Стас фотографировал лестницу с прищепками, чтобы утром не объяснять расположение заново. Ирина Сергеевна попросила копию протокола и отдельно фамилии тех, кто принимал решения в каждой зоне.
– Леонид Львович, – сказала журналистка местной газеты, догнав меня у гардероба, – а как вы называете то, что сейчас произошло?
Я посмотрел через стеклянные двери в зал. Ариадна уже сводила результаты, труппа разговаривала со зрителями, Вера подписывала возврат. Сказать «не знаю» было бы честно, но к такому ответу я ещё не подготовился.
– Это городская лаборатория незавершённых судеб, – сказал я.
Журналистка записала дословно.
Из зала донёсся голос Ариадны:
– Это название не утверждено.
– Пока, – ответил я.
Открыть в читалке