Через неделю Ариадна велела мне извиниться за спектакль, которого я не ставил.
– Перед кем?
– Имя откроется после согласия на встречу.
– За что именно?
– За использование рукописи без договора, указания автора и выплаты вознаграждения.
– Я не использовал чужую рукопись.
– Театр использовал. Вы получили выгоду.
Спектакль назывался «Последний поезд». Его поставил прежний художественный руководитель Борис Семёнович Круглов пятнадцать лет назад, а я играл главную роль. Постановка получила областную премию, после неё мне дали звание, через два года назначили главным режиссёром. В официальной истории театра пьеса числилась авторской переработкой Круглова по мотивам городских воспоминаний.
В архиве Ариадна нашла машинописный текст «Вокзал без часов», регистрационный лист без подписи и служебную записку: «Автор просит вернуть после прочтения». Текст не вернули. Из него в спектакль перешли сюжет, пять сцен и финальная реплика, которую на афише потом напечатали как слова Круглова.
Я попросил запись старого спектакля. На экране появился я пятнадцатилетней давности: тёмные волосы, длинное пальто, привычка разворачиваться к залу раньше партнёра. Финальную реплику произносил у края платформы, построенной из того самого складного подиума, который теперь хотел восстановить Виктор Семёнович. Зал хлопал до затемнения.
В титрах стояли Круглов, художник, композитор, я и ещё одиннадцать фамилий. Анны Лебедевой не было.
Я помнил премию, гастроли и интервью после поклона. Не помнил ни одного раза, когда спросил, откуда у Круглова текст. В двадцать с небольшим актёр считает пьесу погодой: она уже идёт, его задача не промокнуть и хорошо выглядеть под светом. Через пятнадцать лет такая невинность называется выгодой.
– Я об этом не знал.
– Это нужно сказать после фактов, если она спросит.
– А если не спросит?
– Не говорить.
– Но тогда я признаю чужую вину.
– Вы признаете выгоду театра и свою выгоду. Вину Круглова он признать уже не может: умер семь лет назад.
Вера проверила архив и нашла бухгалтерию того сезона. Авторского договора не было. Вознаграждения тоже. Она молча посчитала возможную сумму с индексацией, потом добавила к ней долю от сохранившихся видеопоказов.
Мы провели в архиве весь день. Папки Круглова стояли по годам, но внутри годы располагались по его собственному принципу: то, что могло пригодиться, лежало сверху, то, что могло повредить, – без даты. Регистрационный лист нашёлся в коробке с программками чужого фестиваля. Машинопись была прошита суровой ниткой, на первой странице карандашом стояло «вернуть после прочтения».
– Почерк его? – спросил я.
– Служебный, – сказала Вера. – Светланы Петровны из литературной части.
Светлана Петровна умерла раньше Круглова. В архиве оставались её аккуратные карточки и ни одного человека, которому можно задать удобный вопрос о том, почему текст не вернули.
Я листал рукопись. Некоторые сцены Круглов перенёс почти дословно, другие сократил, финал переписал. На полях стояли мои старые пометки роли: «тише», «не смотреть», «пальто на второй». Я держал доказательство чужого авторства с собственными указаниями, как лучше сыграть присвоенный текст.
– Ты мог не знать, – сказала Вера.
– Мог.
– И не знал.
– Это ты меня защищаешь?
– Это я не разрешаю тебе сделать из чужой рукописи трагедию о собственной вине. У нас работа: найти автора, посчитать деньги, исправить архив.
Она забрала у меня лист и продолжила сверять сцены. Даже моё раскаяние Вера умела вернуть владельцу.
– Выплатим, если согласится, – сказала она.
– Из каких денег?
– Из тех же, на которые ты получил премию.
Премию давно потратили. Деньги театра оставались.
Приглашение ушло без имени: театр нашёл старого автора и просит одну встречу для признания факта. Через два дня пришло согласие. Женщину звали Анна Михайловна Лебедева. Семьдесят один год, бывшая диспетчерша вокзала, живёт в нашем городе, повторные контакты только с отдельного разрешения.
Она пришла в среду днём. Маленькая, прямая, в коричневом пальто и вязаной шапке, которую не сняла в фойе. От кофе отказалась. На сцену тоже не пошла, села в первом ряду и попросила говорить оттуда, где я стою.
Я стоял у лестницы. Её вернули в репетицию, но после открытого вечера никто больше не мог убедительно объяснить, зачем.
– Анна Михайловна, – начал я, – пятнадцать лет назад театр получил вашу рукопись «Вокзал без часов». Договор с вами не заключили. Текст не вернули. Пять сцен, сюжетная основа и финальная реплика вошли в спектакль «Последний поезд» без вашего имени и без оплаты.
Она слушала, не перебивая.
– Театр получил от этого постановку, премию и последующие показы. Я получил главную роль, областную премию и часть своей нынешней должности. Я не знал происхождения текста, но пользовался результатом. Мне жаль, что это произошло. Мы готовы выплатить вознаграждение и письменно восстановить ваше авторство во всех материалах.
Анна Михайловна спросила:
– Круглов умер?
– Да.
– Знал, чей текст?
– По регистрационному листу должен был.
– А вы?
– Нет.
Она сняла перчатки, сложила на коленях и посмотрела на лестницу.
– Финальную фразу помните?
Я помнил. Пятнадцать лет говорил её на встречах, в интервью и дважды на юбилее вокзала.
– «Поезда уходят не от нас. Они уходят туда, где мы ещё не были».
– У меня было: «Поезд ушёл, а я всё ещё здесь». Круглов улучшил.
Я не нашёл, что ответить. Ариадна молчала.
Анна Михайловна надела перчатки.
– Деньги посчитайте. Имя в архиве исправьте. Пьесу не ставьте.
– Вашу или его?
– Никакую.
Открыть в читалке