Вера принесла расчёт и проект соглашения. Анна Михайловна прочитала каждую страницу, исправила адрес вокзала в архивной справке и вычеркнула пункт о возможной новой постановке.
– Мы могли бы вернуть текст в театр под вашим именем, – сказал я. – Не обязательно сейчас. Когда вы захотите.
– Не захочу.
– Рукопись ваша. Решение тоже.
– Вот я и решила.
Она согласилась на выплату и восстановление авторства в архиве. От публичной статьи отказалась. От встречи с труппой отказалась. От участия в лаборатории отказалась. Каждый раз Вера задавала вопрос один раз и ставила отметку.
Я держался до последнего пункта.
– Анна Михайловна, можно будет позвонить вам после исправления архива? Только сообщить, что всё сделано.
– Вера Михайловна пусть напишет обычное письмо. Бумажное. Вы мне больше не звоните.
– Я лично?
– Вы лично.
– Почему?
Она посмотрела на меня внимательно, без злости.
– Вы хорошо говорите. Я уже один раз отдала текст человеку, который хорошо говорил.
Возразить было нечем. Даже комплимент нельзя было принять отдельно от отказа.
Анна Михайловна подписала соглашение, забрала свой экземпляр и ушла. Рая подала ей пальто, Вера вызвала такси, никто не попросил задержаться для фотографии.
На терминале появилось: `ПОВТОРНЫЙ КОНТАКТ НЕ РАЗРЕШЁН. СВЯЗКА УДАЛЕНА`.
– Она приняла извинение, – сказал я.
– Она приняла факты, выплату и исправление архива.
– Это сложная форма благодарности.
– Нет.
– Ты не можешь знать, что она чувствует.
– Не могу. Но её отказ записан прямо.
Я попросил открыть карточку ещё раз. Карточки не было. Остались только обязательства театра: перечислить деньги, исправить архив, отправить бумажное подтверждение от имени Веры.
– А если она передумает?
– Тогда сама свяжется.
– И всё?
– Да.
В календаре лаборатории освободился четверг. Мы не заменили Анну Михайловну другим «похожим случаем» и не устроили вечер о возвращении украденных голосов. Вера поставила на это время обычную репетицию. Тимур опоздал, Лидия Павловна принесла пирог, лестницу снова передвинули к стене.
Анна Михайловна получила деньги через девять дней. Бумажное письмо отправила Вера.
Я видел, как она его готовила. Обычный конверт, адрес от руки, внутри копия исправленной карточки архива, платёжное поручение и одна фраза: «Обязательства исполнены». Ни благодарности за встречу, ни приглашения вернуться, ни пожелания вдохновения.
– Сухо, – сказал я.
– Она просила сообщить, что сделано.
– Можно хотя бы «с уважением».
– Стоит в подписи.
Вера заклеила конверт. Моего имени на нём не было. Это тоже входило в исполнение отказа.
Ответа не было.
Исправление архива заняло больше времени, чем выплата. Имя Круглова стояло в базе, на семнадцати программках, в юбилейном альбоме, на записи спектакля и на стенде в фойе. Электронные карточки Вера исправила за день. На бумажных приклеивать полоску поверх фамилии оказалось нельзя: получалось, будто театр снова пытается спрятать одного автора под другим.
Рая напечатала новые вкладыши. Старые программки не уничтожили, а сложили в архив вместе с пояснением ошибки. На стенде заменили подпись под фотографией. Моя областная грамота осталась висеть в кабинете: награду никто не отменял, просто рядом появилась справка, откуда взялся текст.
Я дважды проходил мимо и каждый раз видел сначала грамоту, потом справку. Порядок взгляда изменить не удалось.
– Может, снять грамоту? – спросил я Веру.
– Зачем?
– Чтобы не выглядело, будто мы держимся за старую славу.
– Ты держишься. Снятая грамота этого не исправит.
Оставили обе. Исправление не превращало прошлое в чистое место, только запрещало дальше показывать его однострочно.
Открыть в читалке