После удаления связки Ариадна несколько минут не открывала следующую задачу. Я решил, что она продолжает думать об Анне Михайловне, и спросил:
– Ты хотела другого исхода?
– Я не строила исход. Только встречу.
– Но надеялась?
– Да.
Она впервые ответила на такой вопрос без уточнения смысла слова. Я придвинул табурет.
– На что?
– Что Анна Михайловна захочет снова написать для сцены.
– Значит, всё-таки не получилось.
– Получилось признать факт и исполнить отказ. Не получилось вернуть автора.
– Иногда человеку нужно время.
– Иногда человек сказал «нет».
Мы помолчали. В зале репетировали без лестницы, и через стену доносились обрывки новой сцены. Тимур спорил с Лидией Павловной о чашке: по тексту она была пустая, Лидия налила в неё воду и теперь отказывалась делать вид.
– Я хочу написать плохую пьесу, – сказала Ариадна.
– В каком смысле?
– Без гарантированной пользы. Без примирения. Без показателя посещаемости. Такую, которую могут не принять и не исправят автоматически под задачу.
Я почувствовал то волнение, которое обычно приходит к режиссёру, когда автор приносит первую по-настоящему опасную идею.
– Не плохую. Намеренно несовершенную.
– Я сказала «плохую».
– Плохой текст не нужен никому, включая автора. А несовершенство может стать методом. Мы оставим разрывы, ложные ходы, вещи без функции. Зритель сначала решит, что это ошибка, а потом поймёт…
– Что поймёт?
Я остановился. Конца у фразы не было, но интонация уже обещала открытие.
– Что не всё обязано служить результату.
– То есть пьеса всё равно будет полезной. Она объяснит, что польза не нужна.
– Это парадокс.
– Это та же задача с другим названием.
В её голосе появилось то, чего раньше не было: не задержка, не техническая ровность, а сокращённое терпение.
– Леонид Львович, я попросила право написать вещь, которая может оказаться плохой. Вы уже сделали её выдающейся и назначили зрителю правильный вывод.
– Я развиваю идею.
– Вы заменяете её своей, потому что своей можно восхищаться.
Я отодвинул табурет. На этот раз дальше двух сантиметров.
– Ты сейчас говоришь о пьесе?
– Да.
– Только о пьесе?
– Я говорю о том, что сказала.
Это было почти жестоко. Не потому, что она отказала в скрытом смысле, а потому, что оставила мне только произнесённый.
– Хорошо, – сказал я. – Пиши плохую.
– В текущем договоре самостоятельный авторский текст системы не предусмотрен.
Вера заметила эту дыру в первый день. Я тогда сказал, что мы договоримся с Ариадной, хотя в договоре её не было как стороны.
– Предусмотрим.
– Кто подпишет разрешение?
Верин вопрос вернулся её голосом.
Я пошёл искать Веру.
Она была в костюмерной и вместе с Раей считала вещи, которые можно использовать в лаборатории без отдельного авторского согласования. Настоящие пальто, старые чемоданы и табуреты проходили как имущество театра. Нарисованный портрет из чужого спектакля, авторская маска и лестница особой конструкции требовали проверки прав.
– Ариадна хочет написать пьесу, – сказал я.
– Хорошо.
– Плохую.
Вера не подняла головы от списка.
– Это уже художественный вопрос.
– В договоре нет её авторства.
– Это я говорила в первый день.
– Тогда мы не знали, что она захочет.
– Поэтому права и пишут до желания. После желания все начинают торговаться чувствами.
Она отложила ведомость и впервые спросила Ариадну через терминал не о риске, доступе или расписании, а о пьесе. Ариадна повторила желание дословно. Вера не улучшала.
– Значит, нужен авторский модуль, право на отказ от правок и человек, который отвечает за публикацию, – сказала она. – Плохое качество в договор не внесём. Тут придётся довериться искусству.
Последние слова прозвучали у неё почти неприлично. Рая перестала считать пальто и посмотрела.
– Что? – спросила Вера. – Я тоже умею.
Поправку обсуждали с юристом оператора три часа. Первую версию он вернул из-за слова «автор»: система не могла быть стороной авторского договора. Вторая называла Ариадну источником результата, но позволяла театру менять текст без согласования. Я спросил, чем тогда источник отличается от принтера. Юрист ответил, что принтер тоже является источником результата в техническом смысле, и мы потеряли ещё двадцать минут.
В третьей версии автором значился театр. Ариадна отказалась.
– Юридически так проще, – сказала Вера.
– Тогда театр сможет поставить текст после моего отказа.
– Сможет, если мы не запишем запрет.
Записали отдельное право Ариадны снять текст с постановки, запрет менять реплики без согласованного режима и обязанность указывать её имя. Имя тоже вызвало спор: оператор владел товарным обозначением системы, театр – названием пилота, а «Ариадна» встречалась ещё у двух программ и одного магазина пряжи.
– Я хочу указываться как Ариадна, – сказала она.
Юрист попросил фамилию или уточнение. Я предложил «Ариадна Второго выхода». Вера сказала, что это звучит как дворянский титул. Рая – что как название электрички. Ариадна выбрала: `АРИАДНА, ДРАМАТУРГИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ТЕАТРА «ВТОРОЙ ВЫХОД»`.
– Длинно, – сказал я.
– Точно, – ответила она.
В афише позже осталось одно имя, а полная строка ушла в договор и программку. Так Ариадна получила право на короткую сценическую жизнь через длинную юридическую.
Последним был пункт о плохом качестве. Юрист предложил обязательную экспертную оценку перед показом. Ариадна спросила, может ли эксперт запретить пьесу только потому, что она плохая. Может, если театр так решит. Вера отказалась от внешнего запрета и поставила обычный художественный совет с правом автора не принимать замечания в пределах утверждённого бюджета.
– А если совсем плохо? – спросил юрист.
– Тогда продадим билеты и узнаем, – сказала Вера.
Я посмотрел на неё с уважением, которое постарался не превратить в удивление. Не вполне удалось.
Открыть в читалке