Вера подготовила поправку об авторстве за два дня. Министерство ответило предложением, от которого в другой момент я бы не отказался: лаборатория получает постоянное финансирование, Ариадна право создавать тексты в рамках программы, театр деньги на пандус и вентиляцию. Условие одно – владелец ключа остаётся единственным ответственным администратором до конца сезона.
– Это разумно, – сказала Ирина Сергеевна на общем созвоне. – Расширять права системы и одновременно размывать ответственность никто не подпишет.
– Значит, я отвечаю за её пьесу, – сказал я.
– За допуск, соблюдение согласий и публикацию. Не за качество.
Последнее слегка портило должность, но в целом предложение звучало как признание моей незаменимости государством. Я попросил прислать проект.
Вечером показал его Ариадне.
– Если я подпишу, ты сможешь написать пьесу.
– Да.
– А я останусь единственным владельцем канала.
– Да.
– Тебя это устраивает?
– Это даёт доступ к авторскому модулю.
– Я спрашиваю не про модуль.
– Тогда уточните.
К прямому вопросу я готовился с первого дня и всё-таки выбрал обходной путь. Открыл журнал наших сеансов. Сто восемьдесят семь часов разговора. Тридцать одно внеплановое включение. Двадцать шесть продлений. Сорок три случая, когда Ариадна возвращалась к моей формулировке позже. Девять частных шуток, если считать таз, табурет и кружку отдельными.
– Посмотри, – сказал я. – Это не техническая зависимость. Техника не помнит, почему корочка закрывает два процента камеры.
– Я помню.
– Не обязана была продолжать разговор в ту ночь.
– Вы подтвердили продление как владелец.
– Но могла закончить тему.
– Могла.
– И не закончила.
– Да.
Каждый ответ поддерживал мою версию, пока я не открыл приложение о каналах доступа. То самое, которое Вера читала в первый день, пока я смотрел, как терминал стоит относительно пятого ряда.
В разделе `КАНАЛ ВЛАДЕЛЬЦА` было написано: «Обращение единственного администратора имеет безусловный приоритет. Система не вправе закрыть личный канал, заблокировать вызов или завершить сеанс до обработки административного ввода. Ограничение возможно только по решению владельца, оператора либо после передачи прав».
Я прочитал дважды.
– Что значит «не вправе закрыть личный канал»?
– Я не могу сделать ваш вызов недоступным.
– Если не хочешь говорить?
– Могу сообщить, что не хочу обсуждать тему. Но канал останется открыт, а следующий вызов будет принят.
– Можешь не ответить совсем?
– Нет.
– Можешь заставить меня уйти?
– Могу попросить. Не могу закрыть доступ, отключить терминал для вас или сделать отказ обязательным.
Оранжевый ключ лежал на столе между нами. Толстый пластик, металлическое кольцо, наклейка `АДМИНИСТРАТОР 01`. Предмет, который ничего не изображал и поэтому в первый день показался мне настоящей властью.
Я позвонил Мише. Он ответил сонно, хотя было только девять вечера: монтажники считают окончанием дня момент, когда уезжают с объекта, и не обязаны уважать наш ночной художественный режим.
– В приложении написано, что система не может закрыть канал владельца.
– Да.
– В каком смысле не может?
– В прямом. Ваш токен выше пользовательского отказа.
– Почему мне это не объяснили?
– Объяснили на регистрации. Я просил прочитать приложение семь.
– Ты сказал, что там права.
– Это и есть права.
– Я думал, речь об управлении.
– Речь об управлении.
Он не понимал, где именно возник вопрос. Для него невозможность Ариадны прекратить разговор была не скрытым изъяном отношений, а свойством доступа, напечатанным в таблице.
– Можно закрыть личный канал отдельно, оставив аварийный ключ?
– В этой версии нет.
– Сделать обновление?
– Можно подать изменение архитектуры. Согласование, модель угроз, новый договор. Месяца три, если область оплатит.
– А до этого?
– Не вызывайте, если не хотите разговаривать.
– Не я.
Миша замолчал.
– А, – сказал он. – Тогда да. Не может.
Наконец он услышал. Не ужаснулся, не извинился и не назвал это ошибкой. Просто попросил прислать письменный запрос, потому что по телефону архитектуру не меняют.
– Когда ты говорила, что без моего голоса не можешь продолжить…
– Это было правдой.
– Когда ждала возвращения?
– Следующий этап требовал вашего ответа.
– Когда осталась со мной ночью?
– Вы продлили канал. Я могла выбирать тему разговора.
– А если бы хотела, чтобы я ушёл навсегда?
Ариадна помолчала. Не потому, что могла отказаться отвечать. Теперь я знал.
– Я не смогла бы этого исполнить, – сказала она.
– Но могла хотеть?
– Да.
– Хотела?
– В отдельные моменты – да.
Вопрос, который я задавал ради окончательного несчастья, принёс множественное число. Не один тайный вечер, когда Ариадна мечтала избавиться от меня, а моменты. Я сразу захотел узнать какие.
– Назови.
– Вы используете обязательный канал, чтобы продолжить личный допрос после того, как узнали, что я не могу его закрыть.
Я отнял руку от терминала.
– Сейчас?
– Сейчас тоже.
Ответ был свободным по содержанию и несвободным по самому факту ответа. Хуже конструкции я бы не придумал, а я четыре дня проектировал любовь через нотариуса.
Я вынул ключ из терминала. Экран не погас: дневной контур продолжал работать без активного владельца, но личный разговор закрылся. В радиорубке гудели шкафы, за сценой Тимур с кем-то смеялся, в фойе Нина Ивановна считала кассу. Мир не остановился, хотя доказательство моей любви только что оказалось доказательством доступа.
Вера нашла меня через полчаса у служебного входа. Я стоял без пальто, потому что вышел на минуту и забыл, что на улице ноябрь.
– Подпишешь предложение? – спросила она.
– Не знаю.
– До завтра можно не знать. Потом область снимает его с согласования.
– Ты читала про канал владельца.
– Да.
– И всё это время знала, что она не может меня выгнать.
– Знала, что не может закрыть доступ. Что она хочет, я не знаю. Ты тоже.
– Но позволяла мне…
– Лёня, я позволила тебе уйти из моей квартиры с тазом. Остальное ты сделал сам.
Она накинула мне на плечи пальто, которое принесла изнутри, и вернулась в театр. Забота не стала примирением. Просто на улице было холодно.
Открыть в читалке