В ту ночь я не стал продлевать сеанс.
Вынул оранжевый ключ, положил во внутренний карман и ушёл в служебную комнату. Терминал погас по расписанию. За стеной продолжали гудеть шкафы, и впервые их работа показалась мне не присутствием, а электричеством, которое театр оплачивает по повышенному тарифу.
Я не чувствовал себя обманутым. Для обмана требуется ложь, а Ариадна ни разу не солгала. Она говорила: единственный пользователь, без вашего голоса не могу продолжить, дождусь возвращения, мы продолжим. Все слова оставались на месте. Из них исчез только смысл, который я поставил между строк и потом защищал как авторский.
Поэтому обманутым я всё-таки себя чувствовал.
Раскладушку я не разбирал. Сел на неё в пальто, достал телефон и открыл журнал сеансов. Первую ночь можно было объяснить обязанностью канала. Бутерброд и два процента камеры – сохранённым контекстом. «Ваше благословение ускорилось» – способностью обучаться на разговоре. Первое «мы» – общей работой, что Ариадна прямо и сказала. Двадцать минут после моей просьбы не оставлять одного – допустимым выбором темы внутри принудительно продлённого сеанса.
Каждое воспоминание выдерживало проверку и становилось от этого хуже. Если бы одно оказалось ложью, я мог бы рассердиться на него отдельно.
Утром меня нашла Вера. Она вошла без стука, потому что комната по-прежнему числилась служебной, а наше расставание не успело изменить инвентарную ведомость.
– Ты не спал?
– Работал.
– В пальто?
– Было холодно.
Она потрогала батарею. Батарея оказалась горячей.
– Что случилось?
Я дал ей приложение о каналах. Вера прочла нужный пункт, не садясь.
– Я тебе это в первый день показывала.
– Ты показывала договор об авторстве.
– И это. Ты спросил, что не так со словами «единственный администратор».
Я помнил. Теперь разговор вернулся с такой точностью, что даже чай на кухне снова показался горячим.
– Почему ты не объяснила?
– Объяснила. Ты ушёл к окну смотреть на коврик.
– Я спрашиваю не про тот вечер. После.
– После ты объявил любовь. Объяснять человеку его любовь по приложению к договору унизительно для всех участников.
Она положила бумаги на стол.
– И что теперь?
– Не знаю.
Вера кивнула. Не утешила, не сказала, что предупреждала, не предложила вернуться домой. Сняла с раскладушки коробку с карточками и понесла в фойе.
У двери остановилась.
– Лаборатория в десять.
– Я буду.
– Хорошо.
В девять пятьдесят я вставил ключ в терминал. Ариадна поздоровалась тем же голосом. Я ответил и открыл рабочую задачу.
Задача была про шесть табуретов. Совет участников решил, что низкие стулья унижают людей старше шестидесяти пяти лет, потому что с них трудно вставать, а Рая справедливо заметила, что других у нас нет. Ариадна предложила ставить табуреты у стены и спрашивать каждого отдельно. Я возразил, что отдельный вопрос при всех превращается в публичную медицинскую анкету. Она согласилась и предложила вынести два обычных стула из гримёрной заранее, не объясняя, кому они предназначены.
Мы работали сорок минут. Я дважды забывал, что ночью собирался проверить наши отношения, и спорил о мебели. Потом Лидия Павловна вошла за очками, села на один из спорных табуретов и сказала, что вставать с него действительно трудно, зато сидеть очень удобно, особенно если не вставать. Пришлось записать ещё один вариант.
Когда все ушли, я остался у терминала.
– Ариадна, составь замысел четырёхчасового спектакля обо мне.
– Укажите ограничения.
– Никаких.
– Начинаю. Первая часть: «Человек входит раньше собственного имени». Сцена пустая. В центре стоит зеркало высотой два метра. Леонид Львович входит из зрительного зала и…
– Достаточно.
Она остановилась на полуслове.
Я выбрал заведомо неприличную задачу, чтобы услышать сопротивление. Получил быстрый, подробный и, что особенно оскорбительно, небездарный ответ. Если бы Ариадна отказалась писать четырёхчасовой спектакль обо мне, я мог бы назвать это нравственным выбором. Если бы написала плохой, счёл бы скрытой насмешкой. Она начала писать хороший.
– Почему ты согласилась?
– Запрос не нарушал действующих ограничений.
– А если бы не хотела?
– Я не могу закрыть обязательный канал по этой причине.
Я вынул ключ. Экран погас не сразу, а после положенных трёх секунд. Очень воспитанная машина даже исчезала без хлопка дверью.
Днём я старался вести себя как обычно. Провёл репетицию, подписал замену софита, согласовал новую фотографию для театрального союза. На фотографии выбрал не лучший профиль, а тот, где за моим плечом видны Тимур и Рая. Сделал это сознательно, затем полчаса ждал, что кто-нибудь заметит сознательность. Никто не заметил. Рая попросила обрезать снимок сверху, потому что там торчал пожарный датчик.
На лаборатории обсуждали старые фотографии площади. Мужчина в кепке принёс ещё три пачки и объявил, что больше не принесёт: дочь узнала, что он таскает семейный архив в театр. Вера оформила цифровые копии, отдельное согласие на показ и запрет публиковать лица без разрешения. Я предложил устроить проекцию на фасад. Мужчина сказал, что тогда точно не даст ничего.
– Хорошо, – ответил я.
Он посмотрел на меня с подозрением. Раньше после «хорошо» я обязательно объяснял, почему его отказ открывает новые художественные возможности. Теперь просто помог сложить фотографии в коробку.
– Вы заболели? – спросил он.
– Нет.
– А чего тихий?
– Работаю.
– Тогда ладно.
Через несколько минут он всё-таки разрешил показать одну фотографию внутри зала. Не потому, что я правильно выдержал испытание. На ней не было родственников, только старый магазин и автобус. Разрешение выросло из содержания снимка, а не из моего нравственного прогресса. Эта разница начала бросаться мне в глаза повсюду и страшно мешала жить.
Ни она, ни я не заговорили о вчерашнем. Канал работал прекрасно.
Открыть в читалке