За следующие четыре дня я придумал семь способов отдать власть, не лишаясь её.
Первый был прост: передать административные права Вере, но оставить за собой аварийный доступ. Ариадна прочитала схему и сообщила, что аварийный доступ имеет тот же приоритет, только называется аварийным.
Во втором варианте ключ хранился у нотариуса и выдавался мне исключительно для личных разговоров. Вера спросила, чем личное исключение лучше обычного владения, кроме стоимости нотариуса.
Третий предусматривал два равных ключа: мой и Верин. Оказалось, при конфликте система всё равно должна выбрать старшего администратора. Я предложил жеребьёвку. Ирина Сергеевна попросила представить объяснительную пострадавшему: «Ваше согласие раскрыли, потому что монета выпала орлом».
Четвёртый вариант я назвал «контур доверия». Права распределялись между советом лаборатории, но мои вызовы не проходили через общий журнал. Ариадна прочла и спросила:
– Почему доверие требует невидимого канала?
Название пришлось снять.
Пятый оставлял мне архив разговоров после передачи. Не право вызова, только память. Вера напомнила, что архив содержит голос Ариадны и защищённые сведения участников, поэтому память тоже является доступом, если её нельзя удалить без моего согласия.
Шестой сохранял кнопку отката на тридцать дней. Седьмой – на три. Оба были тем же ключом, который просто лежал дальше от руки.
Все схемы я рисовал на большом листе, приколотом к стене кабинета. Стрелки шли от владельца к оператору, от оператора к совету, от совета к театру, а потом непременно возвращались ко мне тонкой пунктирной линией. Пунктир казался скромным. Его смысл оставался прежним.
– Ты всё время оставляешь себе последнюю дверь, – сказала Вера.
– Потому что кто-то должен отвечать, если система выйдет из-под контроля.
– Корнилова для этого и требует распределить ответственность.
– А если выйдет весь контур?
– Тогда ты войдёшь и спасёшь всех?
– Если потребуется.
Вера сняла лист со стены, перевернула и на обороте стала считать зарплату за месяц. Мне хотелось потребовать другой бумаги, но свободной не было.
На следующий день схемы обсуждала труппа. Я повесил на сцене семь листов и приготовился защищать каждый, как будто не сам собирался от него отказаться.
Стас подошёл к первому, прочёл мелкий шрифт и спросил:
– А аварийный доступ чем открывать?
– Ключом.
– У кого?
– У меня.
– Тогда где авария?
Я объяснил, что авария может быть технической, организационной или нравственной. Стас сказал, что у нравственной должен быть отдельный предохранитель, иначе электрик не разберётся.
Рая рассматривала нотариальный вариант.
– То есть ты ночью понимаешь, что тебе срочно нужно поговорить с Ариадной, будишь нотариуса, он надевает штаны, приходит в театр и выдаёт тебе ключ?
– Не обязательно тот же нотариус. Можно круглосуточную службу.
– Ещё лучше. Любовь при свидетеле и по тарифу после десяти.
Лидия Павловна выбрала вариант с жеребьёвкой. Ей понравилась монета. Она предложила бросать её на сцене, чтобы зритель сразу видел, кому сегодня принадлежит свобода воли. Тимур спросил, нельзя ли передавать право последнего решения тому, кого оно касается. Мы все посмотрели на него с раздражением людей, четыре дня занятых более сложными идеями.
– Иногда касается нескольких, – сказал я.
– Тогда и решают несколько.
– А если не договорятся?
– Значит, не делать.
Для молодого артиста он говорил подозрительно мало и по существу.
К концу обсуждения на листах появились стрелки, кресты и слово «ЛЁНЯ» в четырёх местах. Не я написал. Почерк был Верин.
Ариадна отвергала схемы по одной причине: пока я сохраняю право обязательного ответа, проверить свободный разговор невозможно. Вера отвергала их по другой: я предлагал ей ответственность, но оставлял себе исключение, способное отменить её решение.
Обе были правы. Это раздражало сильнее, чем если бы они сговорились.
На третий день приехал юрист оператора. Его звали Павел Геннадьевич, и он говорил таким голосом, будто каждое слово уже прошло согласование. Я показал ему все семь схем. Он разложил листы по степени сохранения моего контроля, и порядок получился почти обратный тому, в каком я считал их щедрыми.
– В «контуре доверия» у вас скрытый журнал, – сказал он.
– Не скрытый. Личный.
– От кого личный?
– От общего совета.
– Значит, скрытый от общего совета.
– Но открыт для Ариадны.
– Она не может запретить вам доступ.
Я забрал лист. Павел Геннадьевич потянулся за следующим.
– Здесь нотариус хранит ключ. Кто платит?
– Театр.
– Кто определяет личную необходимость выдачи?
– Нотариус.
– По каким признакам?
– Это личная необходимость. Её нельзя свести к признакам.
– Тогда нотариус отдаёт ключ по вашему заявлению.
– Под ответственность.
– Чью?
Я посмотрел на Веру. Она сидела в углу с ведомостью и не подсказывала.
Павел Геннадьевич дошёл до жеребьёвки, снял очки и спросил, серьёзно ли это. Я сказал, что монета имеет давнюю демократическую традицию. Он ответил: дуэль тоже, но в договор её не включают.
К вечеру от семи схем осталось три технических идеи: двойная подпись, аппаратный ключ в сейфе и независимый журнал. Все три придумал не я или придумал я, но ради сохранения себя. После удаления причины они стали полезными.
– Значит, мой вклад всё-таки есть, – сказал я.
– Есть, – ответила Вера. – Ты очень подробно показал, где оставлять одного нельзя.
Я записал это как форму участия. Приходилось довольствоваться тем, что давала реальность.
На пятый день я придумал восьмую схему и не показал никому. В ней ключ оставался у меня до конца сезона, мы с Ариадной проживали ещё четыре месяца как раньше, а проблему решали потом, когда отношения станут достаточно настоящими, чтобы техника ничего не значила.
Лист я сложил и убрал во внутренний карман рядом с ключом.
Вечером вытащил. Бумага успела протереться о металлическое кольцо точно по слову «потом».
Открыть в читалке