Иван Пятый Алексеевич принял посланников сидя. Он быстро уставал, говорил негромко и понимал намного больше, чем привыкли думать люди вокруг. Нарышкины просили подтвердить власть Петра, а сторонники регентши требовали осудить беглеца. Иван Пятый отказал обоим.
«Вы вспоминаете, что я царь, только когда вам нужна моя подпись», – сказал он.
Пётр приехал лично. Он не просил брата выбрать между двумя семьями. Вместо этого предложил впервые записать, когда закончится регентство Софьи, кто до того дня распоряжается полками и как полная власть вернётся к двум царям.
Иван Пятый потребовал сохранить его честь соправителя. Ни один указ не должен был изображать его пленником Софьи или украшением Петра. Его подпись оставалась отдельной. Приказы, затрагивающие династию и полки, до его смерти требовали согласия обоих братьев.
Иван Нарышкин назвал это ненужной задержкой. Софья могла использовать каждое промедление. Пётр тоже не любил вторых ключей, хотя ещё не придумал для них такого имени. Но без Ивана Пятого победа оставалась семейным захватом.
Полки присягали не Нарышкиным и не Милославским. Перед каждым полком читали один и тот же текст: регентство заканчивается в названный день, распоряжаться войсками будут цари, прежняя служба сама по себе не объявляется изменой, а для обвинения нужно назвать конкретный поступок.
Иван Нарышкин всё же попробовал вывести один полк из общих статей отдельным обещанием. Он гарантировал его начальнику сохранение места, если люди первыми назовут Петра единственным защитником. Несколько офицеров уже шагнули к его столу, но Иван Пятый велел остановиться.
«Прочтите вслух, чем этот полк заслужил больше остальных».
Иван Нарышкин не смог назвать причину, не произнеся слова «наш». Начальник вернулся к общим статьям. Личная защита спасённого родственника проиграла одному вопросу слабого соправителя.
Софья прислала встречные условия. Она соглашалась отдать распоряжение войском, если люди Петра не войдут в её покои без письменного обвинения. Требовала сохранить содержание слуг и возможность отвечать на государственные бумаги. Иван Нарышкин увидел в этом будущий заговор: у Софьи останутся перо, печать и люди, умеющие разносить слова.
«Перо подняло стрельцов не хуже сабли», – напомнил он.
Афанасий ответил, что майская сабля как раз поднялась после слуха без проверенного пера. Если лишить Софью всякого способа говорить открыто, каждый поддельный приказ от её имени станет правдоподобнее.
Пётр не любил этот довод. Живая сестра, которой разрешено писать, была опаснее постриженной пленницы. Но он помнил, как в первой жизни её имя вернётся через девять лет даже из монастыря. Тюрьма не уничтожала причину, только делала невидимым автора очередного слуха.
Условия внесли в статьи. Каждое письмо Софьи регистрировали и хранили с образцом её руки и печати. Ей оставляли голос, но отнимали тайный приказ. Это не было милостью. Так позже можно было отличить её слова от чужих.
Одни принимали статьи ради Петра, другие ради Ивана Пятого. Третьи соглашались потому, что их не обещали выдать победителям без суда. Люди по-прежнему не доверяли друг другу, но согласились подчиниться одним правилам.
Книга прибавила Мощь за воспроизводимый порядок и Доверие за общую присягу. Долг не уменьшился. Старые убийства и пустые строки не исчезли от хорошего текста.
В тот же день выяснилось, будут ли статьи действовать, когда они кому-то невыгодны. Один из стрелецких начальников отказался присягать по общему тексту и потребовал личного обещания Петра. Младший царь хотел согласиться: несколько слов могли сразу привести полк на его сторону. Иван Пятый остановил брата и велел писарю повторить статьи. Начальник должен был принять их вместе со всеми либо публично назвать пункт, который его ущемляет.
Начальник не нашёл такого пункта. Полк присягнул без отдельной милости. Пётр получил людей, но уже не мог записать их себе лично.
Софья лишилась права отдавать приказы полкам, но её не увезли тайно и не постригли. Ей разрешили письменно давать советы, причём каждое письмо регистрировали. Условия своего содержания она знала заранее.
Иван Нарышкин пришёл в ярость: сестра Петра оставалась на свободе и могла собрать вокруг себя всех недовольных. Пётр видел опасность, но не хотел снова отвечать на страх кровью.
Перед отъездом Софья попросила поговорить без свидетелей. Она стояла у окна, не склонив головы.
«Ты придумал срок для моей власти», – сказала Софья. «Кто объявит срок твоей?»
Пётр ответил, что его остановят два царя, присяга и люди, наученные действовать без него.
Софья посмотрела на него почти с жалостью.
«Пока они делают то, чего ты хочешь, они тебя не ограничивают. Они только позволяют тебе дотянуться дальше».
Пётр запомнил слова, но не принял их. Итог казался ему другим: регентство закончилось без большой резни, учебные полки признали общий текст, старший брат сохранил лицо. Для юноши, помнившего первую жизнь, этого было достаточно, чтобы назвать себя правым.
Однако эта победа ничего не меняла в решении, которое Пётр принял за полгода до августовского кризиса.
Зимой тысяча шестьсот восемьдесят девятого года мать устроила его брак с Евдокией Лопухиной. В первой жизни Пётр подчинился материнскому выбору: женитьба должна была успокоить двор и дать Нарышкиным наследника. Но под венец шёл человек, который знал продолжение. Он помнил холод между супругами, требование уйти в монастырь, насильственный постриг и взрослого Алексея, умершего после отцовского следствия.
Пётр мог отказаться. Евдокия получила бы другую жизнь, а двор пережил бы ещё один семейный спор. Но тогда мог не родиться именно тот сын, которого Пётр вернулся спасти.
Во время венчания над ними держали тяжёлые венцы. Воск стекал по свечам, хор тянул слова, а Евдокия старалась не расплескать общую чашу. Она один раз посмотрела на жениха, пытаясь понять, страшно ли ему тоже. Пётр ответил спокойным взглядом. Так было легче довести обряд до конца.
Книга молчала, пока они обходили аналой. Она открылась только после того, как венцы сняли.
Счёт открыт Петром. Плательщик: Евдокия Лопухина. Получено: путь к рождению известного наследника. Потеряно: право знать, что жених уже назначил ей роль в чужом будущем.
Долг вырос. Евдокия спросила, почему он так побледнел. Пётр ответил, что венец оказался тяжелее, чем выглядел. Это была правда о металле и ложь обо всём остальном.
До насильственного пострига оставалось девять лет, и Пётр ещё не знал, повторит ли прежнюю жестокость. Но вина началась уже здесь. Он сознательно выбрал рождение знакомого сына, не сказав Евдокии, что заранее отвёл ей место в своём будущем.
Через год после венчания у него родился сын.
Пётр держал маленького Алексея Петровича неловко и слишком крепко. Рядом лежала измученная Евдокия Лопухина. Она поправила его руку, чтобы он поддерживал ребёнку голову, и впервые за весь день улыбнулась.
Глядя на младенца, Пётр видел следователей, перо над листом с вопросами и тёмную дверь темницы. Алексей из первой жизни остался в его памяти испуганным, упрямым взрослым мужчиной, которого отец так и не сумел услышать.
Он прижал сына крепче и прошептал, что на этот раз спасёт его.
Евдокия услышала только обещание заботы. Книга записала другое.
Книга открыла счёт. Плательщиком назвала Алексея Петровича. Потеря: право вырасти прежде, чем отец назначит ему жизнь.
Долг вырос. Пётр едва не выронил ребёнка.
Он ещё ничего не отнял у сына: не выбрал службу, не назначил учителей, не заставил любить море. Но в тот миг уже решил, каким Алексей обязан стать, чтобы не повторить прежнюю смерть. Он собирался спасти сына тем же способом, каким строил полки и корабли: заранее задать ему единственно верный путь.
Евдокия заметила, как изменилось его лицо. Она спросила, чего именно он боится. Пётр мог сказать правду хотя бы наполовину: боится однажды принять государство за семью, а сына за неисправного подчинённого. Вместо этого он ответил, что мальчика надо с ранних лет готовить к службе.
«К какой?» – спросила Евдокия.
Пётр перечислил языки, счёт, военное дело, море. У ребёнка ещё толком не открылись глаза, а отец уже расставлял годы его жизни. Евдокия сказала, что сначала Алексею нужно научиться держать голову.
Пётр рассмеялся, но Книга не закрылась. В простой материнской фразе было больше уважения к настоящему сыну, чем в его великом плане спасения.
Память тут же вернула ему ещё одно имя: Екатерина. Женщина, которая в первой жизни оставалась рядом, во второй была шестилетней Мартой Скавронской где-то в Ливонии. Ждать её казалось верностью, но пока что было лишь планом на чужое будущее. Пётр не спросил Книгу, где её искать.
За окном ударил учебный барабан. Алексей вздрогнул и заплакал. Пётр передал его матери, но не отказался от клятвы.
Он лишь решил, что прежде должен построить государство, в котором сможет эту клятву исполнить.
Открыть в читалке