В старом амбаре нашли английский бот, много лет пролежавший без дела. Доски рассохлись, железо покрылось ржавчиной, но судно ещё можно было вернуть на воду. В первой жизни этот бот разбудил в Петре страсть к морю. Во второй Пётр хотел проверить, чего стоят его воспоминания, если рядом нет готового флота и опытных мастеров.
Франц Тиммерман дал ему мерную верёвку и велел записать длину, ширину и осадку. Пётр раздражённо ответил, что уже водил корабли, строил флот и знает, как распределить людей.
Тиммерман не стал спорить с будущим, о котором не мог знать. Он просто спросил, сколько воды примет корпус при таком весе.
Пётр назвал число на глаз.
Тиммерман заставил его пройти вдоль корпуса и измерить всё заново. Верёвка провисала, отметки расходились, а мокрое дерево меняло размер. Пётр обвинил инструмент. Тогда Тиммерман дал ту же верёвку ученику. Тот закрепил концы, повторил измерение и оба раза получил один результат.
Книга не открылась. Пётр ещё ничего не сделал, только спорил с измерением.
Карстен Брандт, старый корабельный мастер, предложил испытать бот на воде. В него положили камень, бочки и мешки, изображавшие груз. Пётр сам расставил людей. На тихой воде корпус сначала пошёл ровно, потом накренился. Один из мешков сдвинулся, за ним второй, и бот так быстро лёг на борт, что свидетели едва успели отскочить.
Пётр оказался в воде раньше остальных. Он вынырнул злой, мокрый и готовый обвинить человека, который плохо закрепил груз. Брандт молча указал на отметки: вес стоял там, где распорядился государь.
Книга открылась и повторила очевидное: «Вес распределён неверно».
Мощь не изменилась.
Пётр мог провести бот лично. Он чувствовал руль, ветер и движение корпуса лучше многих. Но стоило другому исполнить его неверное распоряжение, как знание прежней жизни становилось ещё одним способом утопить команду.
На следующем испытании Пётр назначил кормчего и дал ему право отменить царскую команду, если судну грозила опасность. Люди переглянулись. Право звучало красиво до первого несогласия.
Первое несогласие возникло у поворота, когда Пётр велел держать парус дольше, рассчитывая пройти быстрее. Кормчий заметил порыв и приказал убрать часть полотна. Иван Нарышкин, наблюдавший с берега, закричал, что приказ государя нарушен.
Пётр тоже почувствовал привычную ярость, но тут ветер ударил в снасть. С уменьшенным парусом бот только качнуло, а с полным он снова лёг бы на борт.
Пётр заставил команду повторить маршрут без своей руки на руле, а Брандт намеренно поменял часть груза. Кормчий измерил осадку, переставил бочки и прошёл поворот. За разрешением к государю никто не обратился.
Книга прибавила Мощь. Брандт отошёл от руля и оставил кормчему всё пространство у кормы. Для команды это значило больше царской похвалы: старый мастер доверил человеку судно.
Так впервые царский приказ отменили по правилу, которое установил сам Пётр. Теперь предстояло добиться, чтобы такое возражение работало не только на учебном боте.
На берегу Иван Нарышкин спросил, не станет ли каждый кормчий теперь прикрываться ветром, чтобы не исполнять неудобные распоряжения. Пётр ответил не сразу. Право возражать действительно могло стать правом лениться. Поэтому кормчий обязан был после опасности показать осадку, ветер и положение груза. Если доказательства не было, следовало наказание. Если было, наказать требовалось того, кто заставлял молчать.
Брандт одобрил правило лишь после того, как Пётр позволил применить его к себе. До этого слова государя оставались обещанием, за которое подчинённый отвечал собственной шеей.
Вечером, уже после испытания бота, Пётр поехал в Немецкую слободу. Там его ждала Анна Монс. Он помнил их прежнюю связь и мог повторить её так же легко, как знакомый поворот бота. Но он был женат, а та, которую он помнил женой, ещё не знала его имени.
Пётр сказал Анне то, что мог сказать: брак не закончен, будущего он не обещает, ждать его она не обязана. О первой жизни он промолчал.
Анна не отвела взгляда. «Тогда не называй меня временем до другой», – сказала она.
Она сама решила остаться в тот вечер. Книга не открылась: не каждая личная рана двигала шкалы державы. Молчание Книги не делало Евдокию свободной и не делало Петра честным.
Прошли годы. Бот сменили корабельные чертежи, потешные учения стали настоящей службой, а детская игра приблизилась к войне. На юге стоял Азов. Пётр помнил первую попытку взять крепость во всех унизительных подробностях и считал, что память уже оплатила будущую победу.
Пётр знал, где поставить батареи. Помнил, какие стены слабее и как без флота турки продолжат снабжать крепость по воде. Поэтому велел торопить суда, обозы и артиллерию заранее.
На бумаге всё сходилось.
Иван Нарышкин привёл поставщиков своего круга и ручался за каждого лично. На совете это прозвучало как сила: родня государя отвечала именем за лошадей, лес и порох. В дороге личные поручительства начали заменять запись. Один подрядчик ссылался на Ивана, второй на его человека, третий уверял, что срок ему продлили устно. Никто не мог показать, кто именно изменил приказ.
Но уже на пути выяснилось, что личные поручительства не заменяют единого учёта. Лошади дохли раньше смены, а ядра лежали там, где не было нужных пушек. Брёвна для судов застряли выше по реке. Подрядчики докладывали о готовности, потому что боялись назвать настоящий срок царю, который уже назначил день штурма.
За эту скорость платили люди вдоль обозного пути. Возчики спали под колёсами, потому что их гнали без смены. У одной телеги сломалась ось; рядом лежали ядра, которые восемь человек уже не могли поднять. В деревне у дороги женщины требовали вернуть лошадей до уборки хлеба. Начальник обещал им плату после победы, хотя не записал ни одного имени.
Книга открывала короткие строки: потеря хозяйства, отнятое время, безымянный плательщик. Пётр закрывал её, чтобы не потерять темп. От этого строки не исчезали.
Пётр прибыл к батарее и узнал знакомый участок стены. В первой жизни отсюда стреляли поздно и неточно. Теперь он сам проверил направление, поправил угол и потребовал огня.
По реке в это время прошёл узкий османский каик с красным лоскутом на рее. На следующую ночь тот же знак появился на другом судне. Пленный лодочник назвал человека, который менял часы прохода и каждый раз проверял, где русские батареи целятся в прежний проход. Его звали Юсуф-ага. До этого у Азова был гарнизон. Теперь у сопротивления появилось лицо.
Расчёт замешкался. В заряде не хватало пороха нужного качества. Старший пушкарь хотел доложить, что всё исправно, но молодой пушкарь признался: часть мешков отсырела в дороге.
Пётр мог приказать стрелять для вида. Вместо этого снял кафтан и встал к орудию простым пушкарём. Он взвешивал заряд, чистил ствол, слушал поправки и ждал, пока каждый человек повторит порядок.
Первое ядро легло коротко, зато второе ударило в стену. Земля вздрогнула, люди закричали от радости. Старший пушкарь молча освободил Петру место у орудия и впервые назвал его бомбардиром. Только после этого Книга подтвердила допуск.
Пётр улыбнулся. До вечера расчёт освобождал ему место у орудия, делился водой и спорил с ним уже как с бомбардиром. Это признание значило для него больше строки в Книге.
Но одной хорошей батареи было мало. Пока расчёт поздравлял нового бомбардира, Юсуф-ага выбрал другой час и доставил защитникам людей, порох и пищу. На мачте второго каика снова поднялся красный лоскут. Русские стреляли точнее, но без опоздавших обозов и недостроенных судов не могли перекрыть реку.
На военном совете Пётр назвал слабое место стены и потребовал нового штурма. Командир обоза ответил, что к утру останется порох только для прикрытия отхода. Начальник батареи промолчал, боясь поддержать дурную весть. Молодой пушкарь, который признался в сыром заряде, снова сказал правду первым.
Пётр едва не приказал продолжать. Он знал, что в другой жизни отступил и вернулся через год с флотом. Но память подсказывала итог, а не цену лишнего дня. Ещё один штурм мог подарить ему красивую попытку и отнять людей, нужных для второй осады.
Пётр приказал сохранить порох и отвести измученные части. Победного сигнала не прозвучало, зато впервые поражение было названо до того, как его спрятали в донесении.
Мощь выросла всего на один пункт. Долг увеличился из-за отнятых запасов и людей, которым никто не назвал срока возвращения.
Пётр верно выбрал слабое место стены, но первый Азовский поход сорвался не у крепости. Он сорвался на дороге, по которой не пришёл собственный обоз.
Открыть в читалке