На следующий день Трофим не прикоснулся к исправленному узлу.
Он поставил перед ним двух учеников. Первый торопился и вогнал нагель под неправильным углом. Второй услышал сухой щелчок, остановил товарища и вытащил крепёж до того, как дерево раскололось. Они повторили работу заново. Трофим проверил шов, отдал им тесло и ушёл к другому корпусу.
Мощь выросла на один пункт.
Петру было непривычно видеть, как работа идёт без него. Вчера он мог считать, что спас корабль собственным великодушием. Сегодня ученики исправили узел без царской руки и даже без помощи Трофима.
Лука ввёл единый учёт леса, денег, людей и сроков. Теперь нельзя было одновременно числить бревно на двух верфях или обещать одну лошадь трём обозам. Через неделю поставки пошли ровнее. Через две стало ясно, что точная книга умеет не только находить потерю, но и ускорять изъятие.
Писари заранее знали, в какой волости ещё оставались лошади. Начальники видели, у какой семьи двое взрослых мужчин, и забирали одного, не спрашивая, кто посеет весной. Старая неразбериха хотя бы иногда позволяла человеку спрятаться. Новый порядок находил его по имени.
Лука принёс Петру список жалоб. «Мы записали, кого забрали и до какого срока. Но не записали, кому человек может сказать, что без него дома некому сеять».
Пётр велел сохранять жалобы рядом с изъятием. Отменять повинность он не стал. Флот требовал дерева, железа, канатов и людей сейчас, а право на возражение пока существовало только в той мере, в какой не останавливало войны.
Долг не вырос и не уменьшился. Трофим получил срок работы и обещанную плату, однако его семья по-прежнему жила без него.
В те же месяцы на верфи появился Александр Меншиков. Заметного чина у него ещё не было, но он сразу оказался полезен. Меншиков находил пропавшие телеги, договаривался с купцами, доставал канат там, где приказная переписка ещё только уточняла цену. Вместе с каждым решением возникал личный долг: услуга за услугу, подарок за молчание, устное исключение ради срока.
Пётр любил такую скорость. Иван Нарышкин любил её ещё больше, потому что там, где всё решалось на словах, родовое поручительство снова становилось важнее общей записи.
Тогда Пётр разрешил исключения только при одном условии: до вечера Лука записывал автора, цену и срок. Меншиков улыбнулся и ответил, что бумага не умеет вытаскивать телегу из грязи.
«Зато она помнит, кто столкнул её туда», – сказал Лука.
К весне суда начали сходить на воду. Их проверяли порознь: корпус под нагрузкой, команда на повороте, батарея при смене цели, обоз на последнем участке дороги. Пётр участвовал во всех испытаниях и не руководил ни одним до конца. Если он хватался за руль, кормчий обязан был потребовать меру глубины. Если торопил заряд, старший пушкарь показывал качество пороха. Если менял путь обоза, Лука называл, какая запись и чья подпись перестанут действовать.
Второй поход на Азов начался не с уверенности, а с проверок. Юсуф-ага тоже изменил порядок. Сначала по реке показались лёгкие суда с красным лоскутом. Русская батарея развернулась к ним, но за первым караваном не оказалось ни пороха, ни людей. Это была приманка.
Настоящие суда пошли позже по другому рукаву. Пётр находился у батареи и не видел их. Сигнал дал русский кормчий, которому заранее разрешили менять заслон по глубине и течению. Обозный начальник задержал последнюю телегу, чтобы не закрыть проход своим же морякам. Пушкари перенесли два орудия без царской команды.
Когда Пётр увидел красный лоскут над вторым рукавом, русские суда уже отрезали караван от крепости и вынуждали его повернуть обратно. Один каик сел на мель, другой оказался зажат. Третий прорвался к стенам, но людей и пороха на нём не хватило, чтобы возобновить регулярный подвоз.
Пётр не совершил решающего манёвра. Он успел только не отменить чужие решения.
Осада продолжалась. Батареи били по стенам, флот перекрывал реку, обоз приходил по названному сроку. Когда один подрядчик попытался подменить канат, ученики Трофима забраковали его без вызова мастера. Когда офицер потребовал провести перегруженное судно ради красивого донесения, кормчий положил перед ним меру осадки.
Крепость лишилась подвоза. Гарнизон согласился на сдачу. Юсуф-ага вышел вместе с другими защитниками, сохранив оружие по условиям. Проходя мимо Петра, он посмотрел не на царский кафтан, а на русских кормчих.
«В прошлом году у вас был один глаз, – перевёл его слова толмач. – Теперь их много».
На мачте сданного каика остался красный лоскут. Пётр снял его сам и передал Луке вместе с захваченной бумагой. Противник больше не был безликой преградой, а победа не была доказательством того, что противник глуп.
Перед строем Патрик Гордон вручил Петру капитанский знак. Не за первый выстрел и не за то, что государь стоял ближе других к стене. В приказе перечислялось, что он сумел наладить: суда, батареи и обоз выполнили одну задачу, не дожидаясь царской команды в каждой мелочи.
Мощь выросла сразу на семь пунктов. Ученики на верфи повторили работу Трофима, обозы пришли по общему расписанию, а учёт леса, денег и сроков сработал сразу в нескольких местах.
Доверие тоже поднялось: Трофим назвал опасность и не был наказан; команды приняли проверяемый порядок; флот и сухопутный подвоз подчинились общей проверке.
Долг остался прежним. Азов не вернул семьям зиму без мужей и весну без лошадей. Победа доказала, что государство научилось повторять силу. Она не доказала, что государство научилось платить.
На празднике Иван Нарышкин назвал взятие крепости победой рода. Пётр попросил Луку прочитать имена мастеров, кормчих, обозных и пушкарей. Список оказался длиннее тоста. Иван выслушал его до конца, но не отказался от мысли, что эти люди действовали благодаря личной защите близких государя.
Пётр понимал: следующий шаг нельзя было сделать на Воронежской верфи. Если флот не должен сгнить вместе с первым поколением мастеров, стране требовались чужие знания и русские ученики, способные однажды спорить с чужими мастерами.
В следующем году Пётр отправился за границу и вошёл в корабельную мастерскую под именем Пётр Михайлов. Высокий русский держался так, будто уже знал ответ на каждый вопрос. Мастер дал ему измерительный инструмент, показал новый узел и попросил объяснить, как изменится нагрузка после спуска.
Пётр объяснил устройство корабля, который помнил из первой жизни. Мастер выслушал и указал на одну ошибку в мере. Затем на вторую. После третьей забрал инструмент.
Царское имя осталось за дверью. Память тоже не дала допуска.
Пётр предложил деньги за чертёж. Мастер отказал. Тогда Пётр предложил контракт: обучать не только его, но и русских учеников до публичного испытания; оплату разделить на приезд, обучение и доказанный повтор. Последнюю часть мастер получал лишь тогда, когда ученик решит новую задачу без его руки.
Иностранец прочёл условия и добавил собственную строку: он сохраняет право признать Петра Михайлова неготовым на том же испытании.
Пётр подписал.
За морем он купил не секрет корабля, а право мастера сказать ему, что он не готов.
Открыть в читалке