Пётр поднял руку, чтобы остановить барабанщика, и увидел, как за полком закрывается проход.
Если вернуть людей на прежнее место, они попадут под удар. Если объявить отступление самоволием, соседние части лишатся единственного порядка, который ещё работал. В первой жизни такого сигнала не было. Значит, память не могла подсказать цену его отмены.
Пётр опустил руку.
«Поддержать отход. Наказать после боя, если не докажут необходимость».
Командир полка услышал вторую половину и передал первую. Барабанный ритм подхватили дальше. Люди, которые не знали общего плана, узнавали хотя бы ближайшее действие: отступить, сохранить строй, открыть коридор раненым.
Афанасий Нарышкин отправил телеги не к царскому стану, а к месту, которое заранее выбрали младшие командиры. На рукавах носильщиков появились светлые полосы ткани. Они не различали русских, иностранцев и людей нелюбимого полка. Сначала выносили тех, кто не мог идти, потом тех, кто ещё держался за оружие и уверял, что ранен несильно.
Один офицер потребовал освободить телегу для знамён. Афанасий снял знамя, обернул им сломанную ногу солдата и велел нести древко отдельно.
Знамя, обёрнутое вокруг сломанной ноги, было заметно издалека. Афанасий, которого Пётр когда-то спас в Кремле, теперь без царского приказа спасал раненых и сам решал, кого вывозить первым.
Артиллеристы начали выводить орудия. Раньше каждый расчёт ждал разрешения бросить позицию, потому что потеря пушки считалась позором. Теперь у них был порядок: снять замок, сохранить мерные инструменты, забрать исправный ствол, уничтожить то, что нельзя вывезти. Старший пушкарь не спрашивал Петра, какую пушку спасать. Он проверял колёса и тягу.
Одно орудие застряло. Молодой пушкарь, тот самый, который под Азовом признался в сыром порохе, хотел остаться возле него. Расчётный мастер толкнул его в плечо и приказал освобождать место. Люди сняли часть веса, подложили доски и вытянули ствол вместе.
Книга прибавила Мощь в разгар поражения: расчёт спас орудие без указания царя.
На другом участке паника началась с крика, будто иностранные офицеры продали строй, а старые полки отказались сражаться. Иван Нарышкин уже искал фамилии людей, на которых можно будет возложить провал.
Пётр приказал не хватать виновных на поле. Сначала требовалось вывести тех, кто ещё мог продолжить службу, собрать донесения и отделить бегство от организованного отхода. За отказ от немедленного наказания он заплатил слухом, что царь потерял власть над армией.
Один полк всё же не рассыпался, за ним вышел второй, а коридор раненых дошёл до переправы. Несколько орудий, которые в прежней линии были потеряны, остались у русских.
Организованный отход не превратил Нарву в победу. Люди лежали в снегу, укрепления были прорваны, командование распалось быстрее, чем Пётр успел признать новый ход боя. Но вместе с отступающими уходили командиры, артиллерийские расчёты и люди, умевшие сохранять строй. Из них можно было собирать новую армию.
К вечеру Пётр собрал офицеров возле спасённых пушек. Там он мог оправдаться погодой, обвинить гонцов, не сумевших его убедить, или объявить самостоятельный манёвр причиной разрыва.
Вместо этого он указал на пустую позицию, куда сам отправил резерв.
«Этот приказ был моим. Я ждал, что враг повторит прежний бой, и отправил резерв не туда».
Никто не возразил. Признание вины услышал каждый.
Мощь упала: армия оказалась слабее, чем показывали учения и списки. Долг вырос за раненых, вдов, потерянные хозяйства и новый набор, который скоро потребует ещё людей. Доверие внутри уцелевших частей поднялось, потому что государь не казнил тех, кто спас строй вопреки его плану.
Книга показала новые числа. Мощь: двадцать семь. Доверие: тридцать один. Долг: шестьдесят один.
Затем появилась новая строка.
Линия чужая.
Пётр ждал страха. Вместо него почувствовал пустоту, похожую на тишину после выстрела. До этого мгновения будущее могло лгать в подробностях, но оставалось картой. Теперь он знал лишь неизбежные задачи: Швеция не откажется от Балтики, армии понадобятся металл и люди, государству – дороги и деньги. Ни одного правильного следующего хода память больше не гарантировала.
Пётр спросил Книгу, куда следующим ударит Карл Двенадцатый. Она не показала ни места, ни срока. Намерения противника были понятны, но сам Карл ещё не выбрал цель. Вместо будущего хода Книга перечислила то, что существовало уже сейчас: нехватку доброго металла, разорванный подвоз, недостаток опытных офицеров и людей, способных возразить до катастрофы. Готового ответа больше не было.
Десятилетний Алексей Петрович увидел последствия Нарвы в ведомостях раненых. Одно семейство встретилось в трёх книгах: отец был в новом наборе, старший сын в обозе, лошадь изъяли для вывоза раненых. На каждой строке стояло отдельное законное основание.
«Если всё записано правильно, кто заметит, что с одной семьи взяли слишком много?» – спросил он.
Пётр велел исправить этот случай, но Алексей не поблагодарил и спросил, кто исправит остальные.
Ответа в Книге не было.
На разборе спасённого орудия комиссия обнаружила то, что пропустила прежняя приёмка. Внешне исправный ствол разрезали и нашли внутри тёмную полосу. Примесь шла вдоль всего литья. Такие же следы обнаружили ещё на двух пушках от разных поставщиков.
Кто-то уже научился одинаково скрывать дефект в нескольких местах. Личного мастерства бомбардира для этой войны было мало. Требовались руда, печи, мера качества и люди, которым разрешат забраковать царский заказ.
На карте следующей кампании Пётр задержал перо над названием Мариенбурга. Он помнил, что там через два года окажется взрослая Марта Скавронская. Рука сама написала её имя рядом с крепостью.
Пётр зачеркнул эти слова.
Марта не была военной целью, грузом или обещанной наградой. Если крепость станет целью похода, решение должно иметь государственную причину, которая существовала бы и без её имени.
После Нарвы память перестала быть картой будущего. А тёмная полоса внутри спасённой пушки показывала, с чего придётся начинать заново.
Открыть в читалке