Красивый ствол разорвало на третьем выстреле.
Испытание проводили за земляным валом. Пётр сам проверил отливку, провёл ладонью по гладкому металлу и разрешил ставить клеймо приёмки. Первый выстрел лёг точно. После второго расчёт начал улыбаться. На третьем казённая часть раскрылась, будто её рассекли топором. Осколок врезался в плетень там, где ещё миг назад стоял пушкарь.
Никто не погиб только потому, что старший расчёта заранее отвёл людей за плетень.
Никита Демидов дождался, пока металл остынет, и положил рядом с Петром два куска. Один был из разорванного ствола, другой – из старой заготовки, забракованной литейщиком. Снаружи они почти не различались. На изломе царского ствола тянулась тёмная рыхлая полоса.
«Руда не знает, к какому сроку государю нужна пушка», – сказал Демидов. «И уголь не становится суше от приказа».
Пётр мог возразить, что первую трещину заметили ещё под Нарвой. Но под Нарвой он только нашёл вопрос. Теперь перед ним стояли печь, руда, вода, угольщики, возчики, литейщики и человек, которому было выгодно спрятать слабый металл до получения денег.
Поставщик предложил более быстрый способ. Он брался дать требуемое число стволов, если его собственные люди будут подтверждать качество. За срок ручался Иван Нарышкин. Под его подписью стояло слово «исключение»: военная нужда позволяла не ждать отдельного приёмщика.
Пётр спросил, кто отвечал бы за разорванную пушку.
Поставщик обвинил литейщика, тот – угольщика, а угольщик ещё не получил платы и ушёл. Иван назвал произошедшее редкой порчей, которую нельзя ставить выше всей войны.
Тогда Пётр велел проверять не только готовый ствол, но и каждую плавку до отливки.
На каждом заводе от одной плавки теперь отливали малый брусок. Его ломали до того, как металл уходил в пушку. Меру толщины проверял не человек владельца, а приёмщик из другого приказа. Клеймо ставили рядом с именами плавильного мастера и браковщика. Если брусок скрывали или подменяли, вся плавка оставалась на дворе, сколько бы пушек ни требовала армия.
Первым браковщиком стал литейщик, которого поставщик хотел обвинить. Он отказался принять металл своего хозяина при свидетелях. В ответ ему задержали плату и выгнали семью из заводского жилья.
Пётр вернул литейщику жильё и жалованье, но не мог лично защищать каждого браковщика от хозяина и приказчика. Без такой защиты право отвергнуть плохой металл оставалось опасным.
Через несколько месяцев такие же пробные бруски сломали на другом заводе, затем ещё на одном. Разные литейщики выдержали один калибр, а два расчёта обменялись ядрами и смогли стрелять чужим запасом. После этого Книга прибавила Мощь.
Новые правила улучшили металл, но потребовали больше угля, руды, дорог и работников. В заводской книге было видно, сколько рук не хватает до срока. Нельзя было узнать только одного: сколько зим семья проживёт без ушедшего работника.
Трофим Журавлёв получил новый наряд. Его верфная работа закончилась, но для перевозки металла требовались суда. В бумаге стояли имя, место и число подвод. Срока возвращения снова не было.
Трофим положил рядом старую дощечку с зарубками. Обещанную когда-то плату наконец выдали, право остановить опасный шов тоже существовало. Но государство научилось обходить собственное обещание: оно не продлевало прежнюю работу, а каждый раз начинало новую.
Лука Беляев свёл в одну книгу заводы, пристани и военные заказы. Теперь пропавший ствол можно было проследить до плавки. В той же книге стало видно, в какой слободе ещё оставались лошади и где работник уже отбыл одну повинность.
Двенадцатилетний Алексей Петрович нашёл семью, записанную дважды: отец числился у угольщиков, старший сын – на перевозке руды, а двор должен был дать подводу для армии.
«Все три записи правильные», – сказал он.
Лука ответил: «Потому и опасные».
Пётр исправил этот случай, но производство уже расходилось по нескольким землям. Чтобы искать каждую семью лично, ему пришлось бы бросить войну и стать единственным писарем собственной державы.
В 1702 году, вскоре после этого разбора ведомостей, русские части взяли Мариенбург. Среди взрослых пленных записали женщину по имени Марта Скавронская.
Пётр увидел её в хозяйственном дворе Меншикова. Она несла стопку чистого полотна и остановилась, заметив двух мужчин у двери. Ей было восемнадцать, и у неё были те же глаза, которые Пётр помнил закрытыми от усталости после Прута, но совсем другой взгляд – настороженный, чужой.
Меншиков улыбнулся так, будто нашёл редкую вещь раньше остальных.
«Бери. В доме пригодится», – сказал он Петру.
Так Меншиков предлагал лошадей, должности, драгоценности и людей, способных быстро решить дело. Приняв подарок, человек оказывался обязан ещё до всякой записи.
Пётр едва не назвал её Екатериной, но Марта посмотрела на него без узнавания.
В первой жизни всё после этой встречи слилось для него с воспоминанием о доме. Но сейчас перед ним стояла пленная женщина, которая видела его впервые. Достаточно было кивнуть Меншикову, и её отдали бы Петру вместе с полотном и прочим хозяйством.
Пётр не кивнул.
«Людей нельзя передавать по устному слову», – сказал он.
Меншиков пожал плечами. «Тогда запиши».
Марта поставила полотно на стол.
«А моё слово куда запишут?»
Произнося это, Марта смотрела на Петра.
Писарь пробормотал, что отдельной строки для отказа нет. Пётр резко повернулся к нему, положил пальцы на край стола и уже набрал воздух, чтобы крикнуть.
Марта вынула из кармана передника гладкий тёплый камень и положила ему под ладонь.
«Стол ни при чём», – сказала она.
Пётр опешил. Меншиков фыркнул. Даже писарь перестал втягивать голову в плечи.
«Зачем ты носишь камень?»
«Печь целиком не помещается».
Только коснувшись тёплого камня, Пётр заметил, как сильно прижимает ладонь к столу. Он разжал пальцы, не повысил голос и велел открыть новую строку. Марта забрала камень после того, как писарь обмакнул перо.
Пётр приказал внести всех пленных взрослых в общую книгу: имя, содержание, назначенную работу и срок следующего разбора. Перевод в частный дом требовал их ответа перед писарем. Это не давало пленнику свободы уйти из русской власти, но отделяло государственную неволю от личного подарка.
Когда Марту спросили, пойдёт ли она в дом Меншикова или Петра, она ответила: «Нет».
Писарь замер. Меншиков посмотрел на Петра. Пётр заставил себя не предлагать лучший ответ за неё.
Отказ записали.
Марта не поблагодарила. Она выбрала остаться при общем хозяйственном дворе до нового разбора и потребовала назвать, сколько времени обязана работать за содержание. Затем спросила, можно ли часть платы оставить на поиски родных, потерянных в Ливонии. Она собиралась найти своих и больше не зависеть от того, в чей дом их однажды впишут.
Книга не открылась. Пётр отказался принять женщину как подарок, но всё ещё смотрел на неё, как на жену из другой жизни. По этому взгляду Марта раньше него поняла, что он видит перед собой не её.
В следующем году на Неве начали вбивать первые сваи нового города. Вода съедала берег, ветер выворачивал одежду, брёвна тонули в грязи. Пётр видел крепость, пристань и путь к Балтике. Работники видели мокрый хлеб, далёкий дом и следующую подводу камня.
Книга прибавила Мощь за пристань и налаженный подвоз, а затем назвала плательщиков: заводские семьи, переведённые плотники, люди на Невских работах. Доверие снизилось. Для нового города работников находили быстрее, чем их жалобы доходили до государя. Долг вырос.
Ещё через два года Лука принёс жалобу из Астрахани. На листе стоял входящий номер. В книге приказа строки с этим номером не оказалось.
Государство уже умело проследить кусок железа от руды до пушки. Жалоба человека исчезла между двумя столами.
Открыть в читалке