В Петербурге новые правила проходили проверку на море. В Москве выясняли, способен ли приказ признать собственную ошибку.
У Гангута русский галерный флот встретил участок, где большой корабль имел силу, но не имел свободы поворота. Пётр находился достаточно близко, чтобы видеть мачты, и достаточно далеко, чтобы его рука не могла передвинуть каждое судно.
Командир галер получил два донесения о ветре и глубине. По прежнему порядку он обязан был ждать подтверждения общего замысла. По новому имел право изменить манёвр, если сохранял задачу и оставлял след решения.
Он увёл часть галер на мелководье, разделил линию и заставил более тяжёлого противника отвечать в неудобном пространстве. Сигнал повторили три судна. Четвёртое не увидело флага за дымом, но получило приказ по цепи малых лодок.
Пётр узнал об окончательной форме манёвра, когда изменить её уже не мог.
На этот раз командира не требовалось прощать за самовольство. Он действовал по праву, которое появилось после Нарвы и выдержало проверку под Полтавой. Русский флот победил, не дожидаясь каждого решения царя.
При публичном разборе командир показал глубины, два донесения и время сигнала. Морские офицеры подтвердили, что исполнили одну задачу разными частными ходами. После этого Петру вручили знак вице-адмирала. Он получил чин за флот, который победил, не ожидая его личной команды на каждом судне.
Пока Петербург праздновал морскую победу, в Москве женщина три дня сидела у окна приказной палаты. Она хотела пожаловаться на гражданский приказ, созданный для разбора жалоб на другие ведомства. Писарь объяснял, что жаловаться на сам этот приказ некуда: его же начальник решит, когда проверять собственную ошибку.
Алексей услышал эту фразу и велел зарегистрировать лист против своего ведомства.
Женщина утверждала, что объявленная выплата за купленный хлеб не пришла, потому что местный сборщик сослался на новый срок. В книге Луки срок не меняли. Проверка нашла человека, который выдумал новый срок и прикрылся московским порядком, как когда-то подрядчики прикрывались именем Ивана Нарышкина.
Писаря отстранили от её дела. Жалобу разбирал человек из другой палаты, а вторая копия оставалась у просительницы. Через месяц школа приказных учеников повторила этот порядок на жалобе против собственного наставника.
Теперь жалобу на гражданский приказ разбирал человек, который не подчинялся тому же начальнику.
Такой же порядок ввели в госпиталях. После Полтавы раненых распределяли по временным правилам, которые держались на нескольких опытных лекарях. Теперь одинаковые списки припасов, очередь по тяжести раны и право младшего помощника сообщить о нехватке повторили в Петербурге, Москве и полевом госпитале. В одном месте старший лекарь попытался забрать чистое полотно для офицеров. Помощник показал правило и сохранил запас людям, которые не имели чина.
Первую полосу полотна он отдал солдату с открытой раной, вторую – офицеру, который мог ждать. Старший лекарь потребовал его имя для наказания. Помощник вписал имя сам и добавил остаток ткани. Через неделю проверяющий из другой палаты подтвердил очерёдность и не позволил переписать журнал задним числом.
Когда тот же порядок повторили в третьем госпитале, старший врач передал помощнику ключ от шкафа с чистым полотном. Это было меньше чина и больше похвалы: теперь младший помощник мог исполнить правило, не ожидая разрешения старшего.
Теперь справедливое распределение полотна не зависело от доброты одного старшего лекаря.
Но ни победа у Гангута, ни московский разбор жалобы, ни новый порядок в госпиталях не примирили столицы. В Петербурге считали, что московская осторожность всегда опаздывает к войне. В Москве видели город, который забирает камень, лес, мастеров и деньги, не называя срока возврата.
Алексей собрал открытый отчёт. На одной стороне стояли корабли, пристани, госпитали и новые пути. На другой – остановленные местные работы, переведённые семьи, задержанные выплаты и земли, у которых уже брали дважды. Он не предлагал закрыть Петербург. Предлагал считать его полную цену вместе с результатом.
Екатерина в это время получила весть о человеке, назвавшемся её родственником. Он помнил семейное имя, дорогу в Ливонии и подробность детства, которой не было в приказных книгах. Документов у него не осталось. По общему порядку его следовало вывести из меншиковского хозяйства до проверки, а место отдать человеку с подтверждённым сроком.
Она встретила его у хозяйственных ворот. Мужчина не просил денег и не называл её государыней. Он напел четыре строки домашней песни, а на пятой остановился там же, где когда-то сбивалась девочка Марта. Екатерина не смогла доказать родство этой памятью. Но смогла поверить.
Всю жизнь другие люди решали, в какой дом её передать. Теперь общий порядок собирался вывести за ворота человека, которого она искала много лет. Тёплый камень в её руке остыл, пока писарь объяснял срок проверки.
Екатерина боялась, что родственник снова исчезнет между двумя записями. Она попросила Петра сохранить ему место устно, всего на несколько недель.
«Потом Лука всё внесёт», – сказала она.
Пётр помнил, как она требовала вторую копию брачных статей. Но семейная просьба казалась уже и безопаснее государственной.
Он согласился.
Меншиков получил два слова: «Человек Екатерины». Этого оказалось достаточно, чтобы защитить не только одно место. Управители оставили без проверки несколько работников, поставщика и посредника, каждый из которых ссылался на семейное поручение. Узкое исключение быстро стало прикрытием для людей, которых Екатерина никогда не видела.
Лука заметил пропуски, но не смог выяснить, кто первым разрешил исключение. Пётр и Екатерина ничего не подписали.
В тот же день Алексей представил отчёт двух столиц. Пётр прочитал перечень остановленных работ и спросил, зачем сын выдаёт противнику меру русской усталости.
«Чтобы её не узнал следующий мятеж раньше нас».
«Ты превращаешь каждую победу в обвинение».
«Я возвращаю ей вторую колонку».
Пётр услышал в этих словах не урок Прута, а желание сына учить его управлять страной. Он запретил печатать полный отчёт и разрешил сообщать только о построенных кораблях, пристанях, госпиталях и дорогах. Сведения о переселённых семьях и двойных сборах велел убрать.
Несколько влиятельных людей нашли Алексея после совета. Они говорили спокойно, не требовали отменить флот и называли себя защитниками законного наследника. Предлагали сохранить копии запрещённого отчёта и продолжать московские правила, пока о них снова нельзя будет говорить открыто.
Среди них были люди, действительно желавшие ограничить личное исключение. Рядом стояли те, кто хотел вернуть старые родовые места, закрыть школы и назвать море прихотью одного царя.
Все обещали Алексею защиту.
Он ещё не понимал, кто именно собирался спрятаться за его именем.
Открыть в читалке