Пётр спросил Книгу о самом быстром способе получить признание Алексея до утра.
Вопрос был составлен безупречно. В нём не требовались ни правда, ни независимое доказательство, ни жизнь сына после ответа. Только признание и срок.
Книга предложила пытку.
Если тело лишить сна, воздуха и опоры, сопротивление ослабнет быстрее любого разбора бумаг. Немедленное принуждение будет максимальным; плательщиком станет Алексей Петрович; Долг пересечёт предел взыскания. Будет ли признание правдой, Книга не знала.
Пётр вспомнил такую же комнату из первой жизни. Тогда он тоже хотел не истины, а покончить с неизвестностью. Следователи дали ему нужные слова. Сын умер, но сомнения остались.
«Убрать железо и ремни», – приказал он.
Ромодановский не двинулся. «К утру люди согласуют показания».
«Пусть согласуют. Тогда мы узнаем цену утра».
Пётр запретил пытку в деле Алексея. Затем добавил общее правило, чтобы спасение сына не осталось семейным исключением: слова после боли не могут считаться доказательством сами по себе. Следователи обязаны проверять письма, сроки, встречи, деньги и действия.
Служитель снял со стены первый ремень. Железная пряжка ударилась о край стола. Алексей вздрогнул и тут же попытался это скрыть. Пётр понял: приказ отменил пытку, но не страх человека, который всю ночь её ждал.
Книга закрылась. Быстрого и окончательного ответа больше не было.
К утру двое свидетелей действительно изменили показания. Один вспомнил разговор, которого не слышал. Второй отказался от прежних слов, узнав, что его не будут ломать. Теперь следователям приходилось отделять страх перед Алексеем, страх перед Петром и то, что человек действительно видел или сделал.
Лука Беляев принёс три запечатанных свёртка. Его просили оставить только перехваченное письмо, а черновики, записи посредника и список меншиковских исключений убрать как посторонние. Он сохранил всё.
Первый свёрток доказывал вину Алексея. Сын знал, что тайно собирает сторонников, и продолжал переписку после предупреждения Луки.
Второй показывал границы его вины. В каждом ответе Алексей требовал сохранить флот, артиллерию, балтийский путь и право служить не по рождению. Он не собирался разрушать державу и прогонял тех, кто это предлагал.
Третий связывал переписку с устным исключением Екатерины и сетью Меншикова. Путь к сыну открыл не единый заговор, а уже знакомая привычка прятать полезного человека за сильным именем.
«Если убрать второй свёрток, он станет врагом всего, что ты построил, – сказал Лука. – Если убрать первый, станет невинным. И то и другое будет ложью».
Пётр велел приобщить к обвинению все три свёртка.
Закрытый семейный разбор после этого стал невозможен. Письма касались наследника, армии, городов и порядка службы. Пётр открыл заседание для Сената, военных и морских командиров, церковных представителей, действующих коллегий и городовых магистратов. Люди двора назвали это унижением верховной власти. Пётр ответил, что тайная смерть наследника унизит её сильнее, только свидетелей не оставит.
Первым вошёл Федот Лапин и положил перед советом ведомость отца. Пустая строка жалованья пережила Степана, казнь и переселение в Астрахань. Рядом лежало решение городового круга: вторая копия уцелела, хотя первую велели спрятать.
Федот не просил оправдать Алексея. Он показал, что в деле Степана одно показание, добытое пыткой, пришлось отбросить. Оставшиеся письмо, свидетели и действие всё равно привели к смертному приговору.
«Моего отца не спас запрет пытки», – сказал он. «Но без него вы бы никогда не узнали, за что именно его убили».
После этих слов совет уже не мог обсуждать одно признание. Предстояло установить, какие действия Алексея можно доказать без боли и угроз.
Вторым вошёл Трофим Журавлёв.
Он принёс лист с условиями сдачи. Бумага высохла волнами, красная печать расплылась, а внутри была завёрнута половина размокшей скрепы. На листе всё ещё читалась граница у белого столба.
Трофим рассказал, как розыск по старому приказу продолжился вопреки новым условиям сдачи и погубил Гаврилу. Затем посмотрел на Алексея.
«Твою границу брат принял. Твоё молчание о старом списке его не защитило».
Алексей ответил, что не знал, как далеко пойдёт розыск.
«Потому что оставил отцу право решать это потом».
Трофим тоже не просил оправдать Алексея. Он хотел другого: чтобы ни Пётр, ни его сын не могли после приговора тайно расширить круг виновных. Иначе у любого обещания снова появится белый столб, за который ночью уведут тех, кого днём обещали не трогать.
Третьим выступил Лука. Он разложил перед советом пустую ведомость, астраханскую жалобу, донской договор, Прутский отчёт и письма Алексея. В каждом деле запись либо сохраняла имя человека, принявшего решение, либо позволяла этому человеку спрятаться.
Следом слово получила Евдокия Лопухина.
Она вошла в монашеской одежде, которую когда-то отказалась выбирать. В зале находились люди, привыкшие считать её прежний брак закрытым делом. Евдокия не стала спорить о любви и не потребовала вернуть утраченную жизнь.
Она рассказала, как Пётр назвал постриг духовной необходимостью после того, как не получил согласия жены. Её отказ он счёл помехой, а монашеский постриг использовал, чтобы убрать жену из семьи и спора о наследовании.
«Если государь может один объявить семейное дело государственной нуждой, любого сына можно признать виновным ещё до суда», – сказала она.
Пётр не перебил. Публично признал, что её постриг был принуждением и что никакой приговор Алексею не может опираться на последствие этого принуждения как на доказательство материнской вины.
Евдокия не простила его. Её показание не требовало прощения.
Екатерина вошла последней из личных свидетелей. В руке она держала запись собственной просьбы, прежде высказанной на словах. Екатерина назвала родственника, срок защиты и признала, что просила Петра избавить его от общей проверки.
Лука зарегистрировал просьбу задним числом только как признание нарушения, а не как законное разрешение. Родственник Екатерины терял защищённое место до проверки. Вместе с ним проверке подлежали все, кто успел спрятаться за её именем.
Екатерина могла назвать это ценой семейной любви. Вместо этого сказала: «Я сделала с правилом то, что боялась однажды увидеть обращённым против моих детей».
Она приняла потерю, которую раньше просила отложить на другого.
После пяти свидетельств Алексей встал сам.
Он признал тайные контакты, посредников и желание получить защиту от отцовского гнева. Признал, что отобрал умеренных людей по собственному решению и не оставил общего следа встречи. Отказался считать хорошую цель оправданием.
Но назвал источник своей ошибки.
«Я вырос в государстве, где всё держится на страхе перед одним человеком. Я решил собрать людей, которые боятся не тебя, а моего будущего имени. Но порядок от этого не изменился. Я только поставил на твоё место себя».
В зале стало тихо.
Алексей продолжил. Когда всё решает личный гнев государя, люди стараются направить этот гнев на своих врагов или укрыться от него за чужой спиной. Одни ссылаются на устное поручение, другие на сильное имя, третьи собирают тайных защитников. Он сам поступил так же.
Пётр мог принять эти слова за оправдание. Но сын был прав, и Пётр разделил его заслугу и вину.
«Алексей Петрович создал снабжение, которое помогло выиграть Полтаву и выйти с Прута. Я скрыл его работу. Алексей Петрович вступил в тайные контакты и присвоил себе право отбирать защитников без общей проверки. Это его вина. Первая строка не стирает вторую. Вторая не даёт мне права украсть первую».
Военные сторонники Петра согласились на время ограничить его власть. Служащие Алексея передали все записи, хотя некоторые из них вредили их начальнику. Следователи продолжили дело без пытки. Сенат, церковные представители и магистраты согласились судить только по открыто предъявленным обвинениям.
Мощь временно снизилась: в разгар кризиса Пётр больше не мог решить всё один. Доверие выросло на шестнадцать пунктов. Долг уменьшился на пять благодаря запрету пытки, сохранённым документам и открытому суду. Никого из погибших это не воскресило.
Книга назвала Мощь – семьдесят, Доверие – сорок восемь, Долг – девяносто два.
Совет должен был решить судьбу Алексея. Перед голосованием один сенатор задал вопрос, которого не было в первых статьях:
«Если решение не понравится государю, может ли он распустить нас и вынести другое?»
Суд над наследником закончился вопросом о том, кто имеет право судить государя.
Открыть в читалке