Стойбище рода стояло за гривой, у озера с длинным именем, которое Айга отряду не сказала.
Капитон привёл туда съёмку сам: полоса требовала привязки к озеру, и обойти род было уже нельзя. Шли без оружия на виду, малым числом: Капитон, Прокоп с планшетным ящиком, Фрол с цепью и Айга впереди.
Чумы стояли по-зимнему тесно. Пахло дымом, оленьими шкурами и рыбным варевом. Собаки обошли чужаков, затем легли, положив головы на лапы, и продолжали следить за ними. Олени за изгородью разом подняли головы.
Салту вышел из среднего чума.
Прокоп узнал старика с Сухого волока, который при найме молча стоял за плечом Айги и наблюдал за отрядом. Здесь Салту был уже не спутником проводницы, а старейшиной, за которым стояло всё стойбище.
Говорили в чуме, у огня. Капитон разложил лист и показал полосу: широкую прямую ленту, идущую через озеро, через падь, через ягельные боры на восход.
Салту долго смотрел на лист. Потом взял костяную иглу, которой чинят упряжь, и повёл ею над бумагой, не касаясь: от озера на полночь, петлей через боры, назад к реке, через переправу, на полдень к зимним стойбищам.
«Наш аргиш, – сказала Айга. – Осенний путь. Весной обратный. Дед показывает: твоя лента режет его четыре раза».
«Лента не забор, – сказал Капитон. – По листу ходить можно».
«По листу можно, – сказала Айга. – По тракту, который придёт за листом, олень не пойдёт. Олень не понимает насыпи. А там, где путь перерезан один раз, род теряет день. Где четыре, теряет осень».
Салту отложил иглу и в первый раз обратился к Капитону прямо, через Айгу, медленно подбирая чужие слова:
«Спроси начальника. Когда лента станет дорогой, кто будет отвечать?»
Капитон подумал. Он не солгал, но и помочь ничем не мог.
«Не я. Моё дело – только измерить».
«Вот», – сказал Салту. По его тону было ясно: именно такого ответа он и ожидал.
У дальнего огня сидели трое парней примерно одного возраста с Тыко. Они молча слушали разговор. Один, с новым ножом на поясе, смотрел не на иглу старика, а на казённый лист и явно прикидывал, что сможет получить от будущего тракта. Для стариков дорога означала конец привычного пути, а молодым обещала заработок: возить грузы, рубить лес, наниматься.
Капитон молчал. Он был честным служакой и не давал обещаний, которых не мог выполнить.
Прокоп смотрел на костяную иглу в тёмной руке Салту. Старик показал ею весь путь, не пользуясь картой: дорогу хранили его память и названия мест.
«Спроси его, – сказал вдруг Салту, глядя на Прокопа и говоря с Айгой. – Он слышит имена?»
«Слышит», – сказала Айга.
Старик кивнул, не удивившись.
«За большой водой, говорят, была земля, где всех вписали в песню, – произнёс он ровно, как давно заученную пословицу. – Хорошо, если так. Песню не перережешь трактом. А наш путь можно. Реши, дочь, что этот человек унесёт отсюда».
Вечером Айга привела Прокопа к переправе.
Река тут была узкая, чёрная, со злой водой: закраины уже отошли. На том берегу, в старом тальнике, стояли три жерди с выцветшими лентами.
«Наш прежний брод был южнее, у старого тракта, – сказала Айга. – Когда там устроили казённую переправу, брод закрыли, чтобы не терять сбор. Роду пришлось ходить в обход и переправляться здесь, по глубокой воде».
Она говорила ровно, как говорят выученное наизусть.
«Мать шла с последней нартой. Вода поднялась за ночь на локоть, никто не мерил. Нарту повело, олень запутался. Мать резала упряжь, чтобы олень не утопил остальных».
Прокоп молчал.
«Оленя она отрезала, – сказала Айга. – Себя не успела».
Чёрная вода быстро неслась мимо. Прокоп наконец понял, почему Айга пошла к чужакам в проводники. Ей было нужно самой выбирать, где пройдёт съёмка.
«Твоя полоса режет наш путь четыре раза, – сказала Айга. – Я считала. Четыре переправы, как эта, только новые. Теперь скажи мне, человек бумаги: твой честный лист чем поможет?»
Прокоп не ответил.
Прокопу казалось, что ответ у него есть: если нанести путь на карту, его уже нельзя будет безнаказанно отнять. Эта уверенность пришла из другой жизни, где карта и закон работали иначе. Здесь она могла оказаться ошибкой.
Открыть в читалке