У водораздела кончился договор.
Капитон достал казённую бумагу, разложил её на планшетном ящике и по уставу предложил продлить договор: прежнее жалованье и довольствие, новый срок – до завершения восточного свода.
Айга выслушала до конца. Потом сказала:
«Нет».
Фрол крякнул: жалованье было щедрое.
«Совсем уходишь?» – спросил Капитон.
«Остаюсь, – сказала Айга. – Без найма. Кормить меня не надо, платить не надо. Я иду рядом и смотрю, что ляжет в твой лист. Захочу сказать слово, скажу. Захочу уйти, уйду».
«Так не положено. Ты будешь при отряде кто?»
«Свидетель», – сказала Айга.
Слово было из устава: Капитон сам читал его у пакгауза. Веха без местного свидетеля слепа. Он посмотрел на Айгу долгим взглядом человека, которого поймали на его же правиле, и махнул рукой. Потом велел Зотику записать: при отряде местный свидетель, без довольствия.
Зотик записал.
А назавтра Айга разбудила Прокопа до света.
«Идём. Капитону я сказала: проверяем наледи. Вернёмся к ночи».
«Куда?»
«День пути».
Они шли без листа, буссоли и цепи. Без привычного ящика Прокоп не знал, куда деть руки. Зато без планшета он впервые смотрел не на намеченную линию, а по сторонам.
Айга вела и называла.
«Сопка Где-Ждали-Ветра. Под ней наст держит до высокого солнца, после провалишься. Ручей Гнилой Воды: пить нельзя, олень не пьёт, смотри на оленя. Бор Семи Дымов: ягель, старые стойбища, дров на семь костров».
Каждое имя сообщало что-то необходимое: где найти воду и корм, чего опасаться. Этот способ запоминать землю был близок Прокопу. В другой жизни он видел местность сверху, разбитой на точные линии и координаты. Здесь расстояние могли назвать приблизительно, зато название безошибочно подсказывало, где напоить людей и оленей.
К середине дня, на гребне, Айга остановилась.
«Теперь ты, – сказала она. – Веди назад. По именам».
Прокоп оглянулся. Снег, сопки и бор казались одинаковыми – белое с синим. Он закрыл глаза и восстановил последовательность названий: Семь Дымов, Гнилая Вода, Где-Ждали-Ветра. Вместе с каждым именем вспоминались приметы места и нужное направление.
Он ошибся один раз, у Гнилой Воды.
Ручей делал петлю, и Прокоп решил сократить путь через седловину, как сделал бы при работе с обычной картой. Через двадцать шагов он заметил, что Айга за ним не пошла. Она молча осталась у поворота ручья.
Он вернулся и проследил за её взглядом. Под седловиной снег заметно просел: под ним была пустота.
«Имя ручья: Гнилая Вода, – сказала Айга. – Не вода гнилая. Берег. Имя помнит за тебя. А прямая твоя не помнит ничего, у неё памяти нет, одна длина».
Дальше он вёл по именам и больше не срезал.
У последней сопки, уже в сумерках, она сказала:
«Понял теперь, что я отдаю, когда называю тебе имя?»
«День твоего рода».
«День пути. Дороже у нас нет ничего».
В лагере горел огонь, и Зотик, как каждый вечер, переписывал дневные записи набело. Прокоп подсел погреться и невольно заглянул в беловик: ровные строки, чистые поля, аккуратные буквы.
Он нашёл исправление, сделанное после слепой вехи: не из гордости, а чтобы проверить привязку.
Исправление было на месте. Старая строка зачёркнута, новая вписана, всё как в поле.
Имени под исправлением не было.
Прокоп твёрдо помнил, что в черновике стояло: носильщик П. Вершинин. В беловике исправление осталось безымянным, словно ошибку никто не обнаружил и за новую запись никто не отвечал.
«Зотик. А имя где?»
Зотик поднял голову от журнала. Лицо у него было усталое и ровное.
«В черновике имя. Беловик пишется по форме свода: исправления сводятся общим счётом. Так велит контора свода, я так учен».
Он даже достал печатный образец сводной формы. В нём исправленную строку тоже оставляли без имени. Внизу стояла отметка: образец подготовила контора при своде – та же, что снабжала съёмщиков готовыми формулировками.
Прокоп прочёл и промолчал. Зотик был так учен, и винить его было не в чем.
Прокоп смотрел на гладкую строку и не мог объяснить, что именно его тревожит. Всё было верно: привязка та же, цифры те же. Пропало только имя, а имя не цифра, невязки от него нет.
Открыть в читалке