Первый снег выпал за одну ночь и тихо укрыл землю.
Евстигней приехал к отряду сам, на казённой кляче, без разрешения и без штофа. Прокоп не сразу его узнал. Трезвый и выбритый смотритель казался гораздо старше.
«Слыхал про перенос путей, – сказал он вместо приветствия. – Стало быть, к сроку не поспеют и пойдут пустыми. Знакомая работа. Держи».
Он снял с клячи тяжёлый, окованный железом сундучок.
В сундучке лежали полевые подлинники за двадцать лет съёмок: черновые журналы, обмерные листы и кроки с именами, помарками и пятнами болотной воды. Сверху лежала отдельная тетрадь. В ней Евстигней перечислил листы, которые возвращались из свода с готовыми формулировками, и указал год и писаря конторы.
«Я двадцать лет думал, что храню это для суда над собой, – сказал Евстигней. – Оказалось, для смотра. Бери. Я сравнивал: готовые формулировки конторы появились в одиннадцати листах, не в одной твоей Гари. Одиннадцать, парень. Это уже не спешка. Это система».
Три дня Прокоп сличал.
Работали ночами, при двух свечах, в углу зимовейной избы: днём отряд сворачивал полевой сезон, и вокруг было слишком много чужих глаз. Капитон молча выдал черновики из отрядного ящика, под запись и по всей форме. Он не спрашивал, что ищет Прокоп, но позаботился, чтобы выдача была законной. Фрол сидел у двери, делал вид, будто чинит целый ремень, и всем, кто совался в избу, говорил одно и то же: «Спят. Считают. Иди».
Он взял у Зотика черновики отряда за три сезона, всё, что писарь бережно хранил в вощёных обёртках, и положил рядом с беловиками. Искать невязки он умел. Теперь нужно было найти расхождения не в саженях, а в формулировках.
Все цифры сходились. Привязки, углы и длины в беловике точно повторяли черновик. Зотик писал аккуратно; здесь не было ни подлога, ни небрежности.
Расходились имена.
В черновиках под каждым исправлением стояло имя того, кто его внёс: Ежов, Вершинин или второй съёмщик. В беловиках эти имена пропали: так требовала форма свода, где исправления сводились общим счётом. За три сезона Прокоп насчитал тридцать шесть таких правок и столько же пропавших имён.
А в одном листе изменили не только имя.
В черновике зимовье Панкрата у Чёрной Гривы было привязано к старой лиственнице в четырёх саженях от неё. В беловике лиственница исчезла, а привязку перенесли к краю полосы. Этой небольшой правки хватило, чтобы зимовье оказалось посреди казённой земли, а Панкрат стал самовольщиком.
Цифру изменили, но не подписали. В черновике Зотика этой правки не было вовсе. Значит, она появилась в беловике уже после того, как тот покинул отряд.
Прокоп положил оба листа перед Зотиком.
Зотик долго переводил взгляд с одного листа на другой.
«Это не моя рука», – сказал он наконец.
«Похожа на твою».
«Учили по одним прописям». Зотик поднял глаза, и Прокоп впервые увидел в них страх. «Беловики зимой возили в контору свода, на сверку. Так положено. Возил обозный. Я отдавал и принимал по описи, лист в лист».
«Лист в лист, – повторил Прокоп. – Но за время этой сверки в них появлялись чужие правки без подписи».
Зотик молчал. Его рука сама собой легла на грудь, куда он прятал письма и монеты для брата.
«У тебя брат в кабале у конторы, – сказал Прокоп тихо. – Я видел, как ты шлёшь ему деньги. Я не спрашиваю тебя, Зотик. Я говорю тебе: на смотре я покажу черновики и беловики. Все тридцать шесть безымянных правок и одну с изменённой цифрой. Реши до смотра, что скажешь, когда их положат на стол».
Зотик долго молчал. Потом достал из-за пазухи затёртое на сгибах письмо и положил его на стол между черновиком и беловиком.
«Брат пишет: выкуп почти собран, – сказал он. – Три года собирал. К весне контора отпустит его вчистую. Если я до весны буду удобен». Он посмотрел на свои чистые руки с чернильной мозолью на среднем пальце. «Ты думаешь, я не знал, что из беловиков исчезают имена. Я знал, съёмщик. Просто думал: имя не цифра, невязки от него нет. Кому от этого худо?»
«Панкрату», – сказал Прокоп.
Зотик убрал письмо.
Ночью из стана ушёл нарочный обозного старосты: не по расписанию, налегке, на лучшей лошади, в сторону конторы.
Прокоп смотрел ему вслед с гребня. Догонять было незачем: нарочный уже увёз предупреждение. Контора узнает о сличении и попытается добраться до черновиков. А хранить их будет Зотик, чей брат оставался в кабале у той же конторы.
Он вернулся в избу и сказал Зотику одно:
«С этой ночи вози их на себе. Не в ящике. На себе».
Зотик посмотрел на него, на дверь, за которой стучали копыта, и молча переложил вощёные обёртки за пазуху, к письмам.
До смотра листов оставалось две недели. До срока свода три.
Открыть в читалке