Зимний лист путей пришёл с нарочным в первый настоящий мороз.
Приказ был составлен чисто: съёмщику Вершинину надлежит снять полосу кочевых путей по зимнему состоянию местности, свидетелей брать из наличных обывателей, за отсутствием таковых полагаться на знаки местности; лист представить к сроку свода.
Нарочный прибыл с двумя провожатыми, хотя обычно ездил один. У провожатых были конторские лица и казённые кокарды. Приказ нарочный вручил при всём отряде, по описи и с соблюдением всех формальностей. Контора училась быстро и теперь сама соблюдала правила, которыми Прокоп пытался от неё защититься.
По зимнему состоянию. Подо льдом и снегом. По белому, где аргиш не отличить от заячьего следа. Со свидетелями «из наличных», которых нет на сто вёрст, потому что род ушёл после решения перенести съёмку.
Снятый так лист будет точным, подписанным полным именем и при этом пустым. В свод попадёт законно оформленная пустота, а Меженцеву останется прийти первым.
Прокоп прочёл приказ у костра перед всем отрядом. Потом положил его на планшет, достал из-за пазухи чернильницу, которую грел от мороза, и написал поперёк отведённого места одно слово: «Отказываюсь». Ниже поставил своё полное имя.
Фрол перестал жевать.
Капитон сказал тихо: «Подумай. Это не веха. Это печать».
«Я думал, – сказал Прокоп. – Присяга старше приказа. Листа с ложью не сдавать. Пустой лист о живом пути будет ложью, даже если каждая сажень в нём измерена верно».
Нарочный, человек бывалый и привычный к бумагам, зачитал, что положено: за отказ от казённого предписания съёмщик лишается печати, планшета и чина впредь до разбора на смотре.
Печать Прокоп снимал с шеи сам. Шнур задубел на морозе и не проходил через ворот; пришлось дёрнуть несколько раз. Оловянный кружок с номером полосы легко лёг в ладонь нарочного.
Планшет отвязали от седла. Лист полосы, его лист, точный до сажени, свернули и опечатали.
«Вершинин Прокопий, бывший съёмщик, – записал нарочный, – отстранён впредь до разбора».
Потом нарочный достал второй лист. По тому, как бережно он развернул бумагу, Прокоп понял: ради этого акта нарочный и приехал с двумя провожатыми.
Это был короткий, заранее составленный акт с местом для одной подписи. Старший топограф Ежов свидетельствует: съёмщик Вершинин действовал самовольно, вопреки наставлениям старших, о чём старшему топографу известно доподлинно.
Если Капитон подпишет акт, отказ можно будет представить не как спор о правде, а как очередное нарушение строптивого съёмщика. Быстро и удобно для конторы.
Капитон прочёл акт дважды. Бумагу он держал неловко: руки огрубели и потрескались от морозного железа.
«Я с ним базис мерил, – сказал он. – Двое мерят, двое подписывают. На одиннадцати листах моя подпись рядом с его подписью. Как же он действовал самовольно, если эти листы подписывал и я?»
«Подпись дело добровольное, – сказал нарочный скучным голосом. – Только к смотру представление о наградах за свод уже составляется. Кто в актах несговорчив, тот в представлениях неудобен».
Отряд стоял тихо. Снег поскрипывал под ногами, и было слышно, как дышат лошади.
Капитон сложил акт по старым сгибам и вернул нарочному неподписанным.
«Я одиннадцать лет назад подписал чужую спешку, – сказал он. – До сих пор развидеть не могу. Будет с меня».
Нарочный пожал плечами и спрятал акт. Не вышло сейчас, но контора наверняка попробует снова.
Вечером Фрол сидел у костра и по привычке считал вслух сухари, вёрсты и дни. На этот раз он считал расстояние до острога Переймище. Отряд как раз шёл туда на зимние квартиры, и Фрол явно собирался проводить бывшего съёмщика до самого острога.
«Тысяча двести сорок вёрст было до отставки, – сказал Фрол, глядя в огонь. – Осталось восемьсот. Доживу, спрошу с кого-нибудь за всё, что нёс».
Это была самая длинная речь Фрола за два года. Отряд понял её правильно: как прощание.
Ночью Прокоп открыл отцовский сундук.
Он редко открывал сундук: перебирать его содержимое было слишком больно. Теперь Прокоп достал всё: прошения и отказы по годам, список учеников, самодельную карту Гари. Отец рисовал её по памяти, неумелой рукой учителя, а не съёмщика, но Прокоп узнавал каждый дом, школу, колодец и старую просеку.
Он смотрел на отцовскую карту и в первый раз признался вслух, один, в темноту: «Это я показал землемеру короткую дорогу. За пряник. Съёмка успела к сроку, потому что я провёл его болотом. Отец, это я его провёл».
Темнота не ответила. Но дышать стало легче.
Печать у него забрали.
Подписи с базисов было не снять. И сказанные вслух слова нельзя было взять назад.
Открыть в читалке