До Переймища Прокоп шёл с попутными обозами, а где их не было, один, таща отцовский сундук на охотничьих санках.
К сроку свода зимник хорошо накатали. Один за другим к острогу шли обозы с листами, ящиками и журналами. На смотр съезжались отряды со всей восточной тайги, а бывший съёмщик шёл среди них незамеченным.
На третий день, у балагана, где обозные грелись, он услышал собственную историю.
«…а съёмщик-то печать швырнул и говорит: не буду пустое сымать, – рассказывал обозный, дуя на чай. – Из этих, из стёртых. Деревню его когда-то в гарь списали, вот он умом и тронулся: всю полосу, говорят, перемерил по три раза, всё правды искал».
«И где он теперь?»
«А где им быть. Пропал».
Прокоп сидел в углу балагана, небритый, в обмёрзшем тулупе, и слушал рассказ о собственном исчезновении. История была почти правдивой. Не хватало в ней лишь одного: куда он идёт.
Он и сам знал это нетвёрдо.
Право говорить на смотре имели чины съёмки, поручители, подрядчики и свидетели. Чина больше не было. Стёртого из списков в поручители не допустят. Оставалось право свидетеля. Ночами, под скрип санок, Прокоп вспоминал нужную строку из устава: свидетелем допускается всякий, чьё имя стоит в журналах съёмки под мерой или исправлением.
Его имя стояло под первым исправлением полосы. Слепая веха, Сухой волок, рука Капитона: носильщик П. Вершинин.
В черновике.
В беловике это место было сведено общим счётом, а его имя исчезло при переписывании. По уставу черновики везли на смотр вместе с беловиками как подлинные приложения к спискам. Отвечали за них писари отрядов.
Запись, дававшая ему право выступить на смотре, ехала в Переймище в вощёной обёртке, на груди у Зотика, рядом с письмами брату.
Прокоп шёл и думал об отце.
Отец двадцать лет ходил этой дорогой с прошениями. Стоял в таких же балаганах, грел руки у огня и, может быть, слышал те же разговоры. В канцелярию он всякий раз приходил просителем: просил вернуть отнятое у тех, кто это отнял. Проситель зависит от того, захотят ли его выслушать.
Прокоп шёл не просить.
Свидетель не просит. Он называет своё имя и говорит, что мерил и что видел. Его показания обязаны принять независимо от чина, потому что так велит устав. Строев не мог отменить это правило, не нарушив собственного устава.
Разница казалась небольшой, но от неё теперь зависела вся его жизнь.
На последнем переходе перед острогом его догнала оленья упряжка.
Он услышал её сзади по сухому щёлканью копыт и сошёл с зимника, давая дорогу. Упряжка поравнялась с ним и встала. На нартах, в дорожной малице, с потемневшим от встречного ветра лицом сидела Айга.
Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.
«Садись, – сказала она. – Пешком к смотру не поспеешь».
Прокоп не двинулся.
«Ты сказала: меня у тебя больше нет».
«Нет, – согласилась Айга. – Я не к тебе. Я на смотр. Роду нужен голос среди бумаг, а не заступник с добрым сердцем. Дед послал меня свидетелем: я водила съёмку, моё имя есть в журнале найма. Ты мне не нужен, бывший съёмщик».
Она подвинулась на нартах, освобождая место.
«Но вдвоём нарты идут ровнее. Садись. Это не прощение».
Прокоп привязал санки с сундуком позади нарт и сел.
Олени тронулись с места. Упряжка понеслась к острогу, где на площади перед палатой наместника уже сколачивали длинные столы для листов Единой Съёмки.
Где-то там, в обозе, ехали черновики с его именем.
Где-то там Зотик решал, где будет стоять.
Где-то там Строев уже знал, что они едут, и не мешал.
Прокоп сидел на чужих нартах рядом с женщиной, которая не простила его, но всё-таки приехала за ним. Он держал на коленях отцовский сундук и чувствовал себя на своём месте. Впервые с того дня, когда в канцелярии отказались вернуть Гарь. А может быть, впервые с восьми лет.
Стёртый из списков человек ехал на смотр, чтобы защитить тех, кого тоже стёрли.
Открыть в читалке