Прокоп едва узнал Переймище.
На смотр листов в острог съехалась вся восточная съёмка: одиннадцать отрядов, обозы с журналами, писари, землемеры, подрядчики и уездные чины. На площади перед палатой наместника сколотили длинные столы и каждое утро сметали с них снег. Столько грамотных людей в остроге не видели, пожалуй, за сто лет, и цены на постой выросли втрое.
Секлета пустила Прокопа и Айгу без разговоров, только посмотрела на сундук.
«Довёз», – сказала она.
«Довёз».
«Отец велел бы сперва поесть». И поставила миски.
К вечеру у неё собрались все, кого смотр привёл к одному столу. Капитон пришёл с отрядным ящиком и держался спокойно: решение он уже принял. Фрол явился без приглашения, сел у двери и заявил, что до отставки осталось восемьсот вёрст, а смотр как раз по пути. Евстигней приехал трезвый, с окованным сундучком, и был зол и точен в словах. Панкрат добрался с попутными. За пазухой он бережно хранил конторское уведомление.
Последним пришёл Салту.
Старшина рода вошёл в чужую избу, снял шапку, оглядел собравшихся и спокойно сел у стола. Айга встала у него за плечом, как когда-то на Сухом волоке. Тогда они нанялись провести чужих через свою землю. Теперь пришли свидетельствовать в её защиту.
Салту сказал несколько слов, и Айга перевела: «Дед говорит, что узел ты довёз правильно».
Прокоп положил узел старой упряжи на стол, рядом с бумагами. Три ремня концами вниз означали: род прошёл, не гонись. Среди журналов, ведомостей и уведомлений этот знак особенно бросался в глаза.
Накануне открытия уездный писарь скучным голосом зачитал им правило смотра. Говорить на смотре имеют право чины съёмки по своим полосам, поручители по своим поручительствам, подрядчики по своим сделкам и свидетели, чьё имя стоит в журналах съёмки под мерой или исправлением. Свидетеля, чьё имя предъявлено, нельзя удалить от стола, пока это имя не опровергнуто перед палатой.
«Имя подтверждается журналом, – прибавил писарь. – Подлинники прилагаются к спискам».
Значит, нужен был черновик. Ночью Прокоп вышел во двор и долго смотрел на обозы у палаты. Где-то там, в отрядном ящике под казённой пломбой, лежал журнал с его именем, которого не было в беловике. Сдать ящик на смотр мог только писарь отряда.
Зотик сам нашёл его у коновязи.
Писарь выглядел осунувшимся и невыспавшимся. Вощёные обёртки заметно топорщились у него под полушубком.
«Меня уже спрашивали, – сказал он без предисловий. – Человек от конторы. Вежливый. Спросил, целы ли отрядные подлинники, не отсырели ли в дороге. Сказал: сырые бумаги на смотр не принимаются, и лучше бы мне их просушить у них на подворье». Зотик усмехнулся углом рта. «Я ответил, что сплю на них, и они сухие, как присяга».
«А про брата?»
«Про брата он не спросил. Он только назвал его по имени. Так, к слову, будто мы знакомы». Зотик посмотрел через площадь, на конторское подворье, где горели окна. «Я три года был удобен, съёмщик. Выкуп почти собран. Осталось до весны».
Прокоп молчал. Не он платил эту цену, и не ему было уговаривать Зотика.
«Я не знаю, что сделаю завтра, – честно сказал Зотик. – Знаю одно: подлинники будут на столе. А что будет дальше, не знаю».
Ночью Прокоп в последний раз увидел во сне землю с высоты.
Между реками, там, где сходились водоразделы, белело пустое место. Но во сне оно не казалось ни пустотой, ни раной. От него во все стороны расходились реки, и Прокоп понимал: земля там живая, даже если её не нанесли на карту.
Наутро наместник открыл смотр с крыльца палаты, по писаному:
«Единая Съёмка представляет свод. Что снято и утверждено, то закон. Что не снято к сроку, будет объявлено пустым».
Строев стоял по правую руку наместника.
Генерал нашёл Прокопа глазами среди свидетелей у дальнего стола и коротко, почти незаметно, кивнул.
Не мешал. Ждал.
Открыть в читалке