На втором часу смотра Прокопа не пустили к столу.
Он назвался свидетелем по восточной полосе, но уездный писарь сверился со списком и развёл руками. В беловых журналах имя Вершинина не значилось ни под мерами, ни под исправлениями, а ссылаться на прежний чин Прокоп не мог, поскольку был отстранён до разбора.
«Моё имя в подлинниках», – сказал Прокоп.
«Подлинники к спискам», – ответил писарь заученно и посмотрел мимо.
Стало тихо. У стола свода стоял Меженцев, круглый, румяный, в новой шубе, и смотрел на Прокопа с ласковым сожалением. За его плечом конторские писари держали ровные стопки бумаг.
«Подлинники отрядов, – сказал наместник, – предъявляются писарями отрядов».
И тогда из писарского ряда вышел Зотик.
До стола было шагов тридцать, но Прокоп видел, чего Зотику стоил каждый шаг. Из окон конторского подворья за писарем наблюдали. Зотик развязал вощёную обёртку, достал полевой журнал первого сезона и раскрыл его перед палатой на странице со слепой вехой Сухого волока.
«Исправление от такого-то числа, – ровным писарским голосом прочёл он. – Старая привязка зачёркнута по правилу, с сохранением. Под исправлением имя: носильщик П. Вершинин. Подлинник отрядный, рука моя, пломба отрядная».
Уездный писарь посмотрел на наместника, а тот на Строева. Генерал изучал журнал и молчал. Без его решения никто не решался продолжить смотр.
«Отстранение, – начал уездный писарь, цепляясь за второй довод, – впредь до разбора…»
«Отстраняют от чина, – сказал наместник, не отрывая глаз от подлинника. – Имя не отстраняют. Его можно только опровергнуть. Право свидетельствовать даёт имя в журнале, а не чин».
«Имя предъявлено, – прибавил он. – Свидетель Вершинин допущен к столу, покуда имя не опровергнуто».
Прокоп встал у стола и опёрся о край: колени всё ещё дрожали.
Дальше пошла работа.
Он оспаривал листы полосы так, как учил устав: по слепым вехам. Веху у Сухого волока поставили без местного свидетеля, поэтому место брода указали с ошибкой в полверсты. На старой южной съёмке по гарям местных тоже не звали: торопились к сроку. Одна за другой записи подтверждали одно и то же: отряды спешили, ставили вехи без свидетелей и пользовались готовыми формулировками.
Меженцев дождался паузы и вмешался.
«Палата слышит человека, у которого отняли печать, – сказал он. – Понятная обида. Но у свода есть срок, господа. Оспоренные листы не попадут в свод вовремя, и земли по ним объявят пустыми. Всё, чего добьётся этот усердный человек, он сделает для меня: пустой земли станет больше». Он добродушно развёл руками. «Я-то приму. Мне не жалко».
«Прими сперва это», – сказал Панкрат.
Охотник вышел из свидетельского ряда. Его имя стояло в журнале восточной полосы под мерой: Панкрат сам водил съёмщика по путикам. Он положил на стол палаты конторское уведомление и разгладил сгибы тёмной ладонью.
«Читайте, ваша милость. Мне уже читали».
Уездный писарь прочёл вслух: строение самовольное, очистить полосу либо принять наём. Основание: лист съёмщика Вершинина.
«Вот его лист, – Панкрат кивнул на Прокопа, – самый честный на всей полосе, я при нём ходил. И вот что с этим листом сделала контора, пока он шёл до свода. Я неграмотный, господа, я одно спрошу: если из правды у вас получилось такое, что же вы сделаете с моей землёй, когда в листе соврут?»
Палата молчала. Наместник посмотрел на уведомление и отвёл глаза.
Затем вызвали старшин.
Салту вышел к столу с Айгой, и палате предъявили журнал найма. Старшина был записан как проводник рода саюров под мерами трёх переходов, а значит, по уставу имел право свидетельствовать.
Конторские писари обменялись взглядами. Меженцев наклонился к своему писарю и впервые за весь смотр перестал улыбаться.
Айга переводила ровно, без украшений. Салту говорил коротко.
«Урочище, которое в ваших листах зовётся Гусиным перекатом, у нас называется иначе. Падь Глухая и сопка Лысый Лоб тоже называются иначе. Для чужих мы придумали простые дорожные имена, чтобы не отдавать настоящие. У нас и нож чужому подают рукоятью».
«К чему это?» – спросил наместник.
«К тому, – перевела Айга, и в её голосе впервые прозвучало торжество, – что в ведомостях конторы куплены урочища под этими именами. Под простыми. Дорожными. Никто из нас ими не пользуется, потому что мы выдумали их для чужих».
Прокоп положил рядом выписки: гарь при Глухой пади, пустошь при Ключе-Трёх-Лосей, цены, пометки «к принятию по своду».
«Контора покупала землю под выдуманными именами, – сказал он. – До свода, пока эти места ещё не были сняты. Вот сделки, вот имена. Спросите контору, у кого она покупала то, чего ещё нет на листах».
Меженцев начал отвечать, мягко, длинно, про обычай предварительных записей.
Его никто не слушал: палата смотрела в ведомости.
В тишине уездный писарь, сличавший листы восточной полосы, поднял голову. Хотя Прокоп ждал этих слов, у него похолодело внутри:
«Тут в беловике правка без имени. И цифра не сходится с подлинником».
Открыть в читалке