Черновик и беловик легли на стол палаты рядом, раскрытые на одном месте: Чёрная Грива, зимовье Панкрата.
В подлиннике зимовье было привязано к старой лиственнице. Запись сделал Прокоп и поставил рядом своё полное имя. В беловике лиственницы не было: привязку отсчитали от края полосы, и зимовье оказалось посреди казённой земли. Правку внесли аккуратно, но не подписали.
«По форме свода имена исправлений сводятся общим счётом», – неуверенно сказал уездный писарь. Однако менять цифры эта форма не позволяла.
«Форма убирает имена, – сказал Прокоп. – Но она не позволяет менять привязку. Цифру изменил человек. Спросите, кто именно».
«Рука писарская, – пожал плечами конторский старшой. – Вон их сколько. Всех учили по одним прописям».
И тогда у генеральского стола, где писарские ученики вели опись смотра, поднялся Тыко.
Он был в казённой курточке, с чернильницей у пояса, и палата не сразу поняла, откуда у мальчика-ученика право вмешиваться. Но опись смотра вёл именно он, а по уставу описчик имел право говорить о бумагах.
«Дозвольте», – сказал Тыко. Голос у него сорвался, и он начал снова: «Дозвольте. Не всех учили одинаково. В отрядных прописях петля простая, а в прописях конторы свода у неё есть хвост, и штрих вниз пишут с нажимом. Я учился по конторским и знаю этот почерк». Он подошёл к столу, взял лист и повёл над строкой пальцем, не касаясь бумаги. «Вот петля, вот хвост, вот нажим. Это не отрядный почерк. Так пишут в конторе свода. Положите рядом уведомление охотнику и сами увидите».
Положили рядом. Увидели сами.
Петля с хвостом одинаково выглядела и в правке, и в уведомлении. Почерк совпал.
Следом к столу вышел Евстигней.
Он принёс тяжёлый окованный сундучок и выложил перед палатой одиннадцать старых листов с пятнами болотной воды. Рядом положил свою тетрадь, где для каждого случая указал год, полосу, подменённое слово и писаря конторы.
«Съёмки мои, руки мои, грех мой, – сказал он. – А слова в них не мои. Одиннадцать листов за двадцать лет, и в каждый заранее вписали одно из готовых слов: гарь, пустошь или урочище. Я хранил их для суда над собой. Судите лучше их». Он трезво и зло посмотрел на конторских. «Я своё отсидел при чужих вехах. Теперь ваш черёд».
Одинаковая петля с хвостом нашлась и на других листах. Один почерк повторялся в документах конторы двадцать лет.
«Беловики возили в контору свода на зимнюю сверку, – сказал Прокоп. – Имена авторов исчезали ещё при подготовке беловика, потому что исправления сводили общим счётом. Поэтому любая поздняя правка оставалась без подписи. За три сезона таких правок набралось тридцать шесть, а в одной из них ещё и изменили цифру. Форму составляла та же контора, которая присылала готовые слова. Она могла вносить изменения во время зимней сверки, и в беловике не оставалось имени того, кто это сделал».
Конторский старшой повернулся к Зотику, и вот теперь он не был вежлив.
«Писарь отряда заверяет подлинность своих черновиков? – спросил он раздельно. – Писарь отряда хорошо подумал? У писаря отряда, помнится, брат в найме у конторы, и наём его кончается к весне. Всякое бывает с наймом к весне».
Угроза прозвучала при палате и наместнике.
Зотик стоял очень прямо.
«Брата моего зовут Проша, – сказал он. – Прохор, по-писаному. Три года я собирал ему выкуп и был удобен. Возил, молчал, сводил по форме». Он положил ладонь на черновики. «Подлинность заверяю. Рука в правке не моя и не отрядная. Пиши, Тыко: писарь Зотик, заверил при палате, имя полное».
Тыко записал. Перо у него не дрогнуло, зато дрогнул подбородок.
Никто не знал, что теперь будет с выкупом Проши.
Наместник совещался со Строевым недолго.
Генерал говорил тихо, и палата не слышала слов. Строев взял сводный лист с одиннадцатью полосами и показал наместнику нужное место.
Потом встал.
«Единая Съёмка признаёт, – сказал он голосом, каким читают присягу. – Первое. Сделки по неснятым землям в зачёт свода не идут: неснятое не продаётся, поскольку его нет в законе. Ведомости конторы Меженцева по неснятому объявляются ничтожными».
Меженцев покачнулся. Одной фразой Строев отменил большую часть его мелких сделок по всей губернии. Генерал наказал контору не за бесчестность, а за то, что её махинации угрожали законности свода.
«Второе. Правка без имени с изменением цифры передаётся на разбор как подлог. Зимовье охотника Панкрата восстанавливается в листе по подлиннику, с угловой отметкой, и записывается за ним по свидетельству съёмщика».
«Третье».
Строев взял перо.
Палата смотрела, как начальник Единой Съёмки собственной рукой ставит у старой просеки малый знак селения и пишет рядом его название в утверждённом листе свода.
Гарь.
«Единая Съёмка признаёт ошибку двадцать второго года: отряд прошёл мимо селения, чтобы уложиться в срок. Свидетели межи будут внесены поимённо».
«Свидетели есть», – сказал Прокоп.
Он открыл отцовский сундук при палате и достал список учеников: сорок шесть имён рукой Евлампия, по годам, с пометками, кто куда разошёлся. Первой из живых в списке стояла Секлета. Она поднялась со свидетельской лавки и назвала себя так, как называла всю жизнь:
«Секлета, вдова мельника. У нас в Гари я жила через два двора от школы».
Она говорила о Гари как о своей деревне, а не как о выжженном месте.
За ней встали ещё двое из списка, которых Секлета разыскала в остроге: мужик из обоза, читавший по складам, и старуха, помнившая, где стояла печь в каждом дворе. Ученики стёртой школы свидетельствовали о межах стёртой деревни, а уездный писарь записывал их имена в свод рядом с именем учителя.
Прокоп дождался тишины и сделал последнее, что был должен.
«Палата слышала, что съёмка прошла мимо Гари, потому что спешила к сроку, – сказал он. – Теперь палата должна узнать, как землемер успел пройти болото. Короткую дорогу ему за пряник показал восьмилетний мальчик. Этим мальчиком был я. Из-за меня землемер успел пройти мимо деревни. Я говорю это не ради прощения, а чтобы назвать свою вину. В том, что на месте Гари осталось белое пятно, виноваты не только чужие. Виноват и я».
Стало очень тихо.
«К чему ты это?» – почти с досадой спросил наместник.
«К тому, что сейчас я буду просить палату о поручительстве, – сказал Прокоп. – По старому уложению поручитель отвечает своим именем и не имеет права ничего скрывать. Вот моё имя и вся правда обо мне. Вместе с тем пряником. Проверяйте».
Открыть в читалке