До веси они добрались в серый час перед рассветом: дюжина мужиков с топорами и баграми, две лодки волоком через протоки, впереди всех Крес. Нога горела от бедра до пятки, но он не замечал боли.
Он готовился увидеть пожар. Всю дорогу представлял чёрные стропила, слышал крики, видел тела односельчан на мокром песке. Он гнал людей через ночной Лес и по привычке считал в уме: сколько у него топоров, сколько у северян щитов, сколько шагов от кромки Леса до первых плетней.
Ночной Лес не любит, когда через него бегут. Тропы под луной путались, знакомая гарь выводила не туда, и дважды передние останавливались: чудилось, что впереди меж стволов кто-то стоит. Крес выводил людей по звёздам и по реке, как учил отец, и вслух, на весь Лес, пообещал хозяину здешних троп поклониться житом, если выведет. Вывел. К серому часу они оставили за спиной полдня пути, пройденного за одну ночь.
А внизу, под кромкой, не было никакого пожара.
Три ладьи лежали на песке, вытащенные ровно, как рыбы на прилавке. Горели костры, но походные, смирные. Меж костров стояли шатры из полосатой парусины, а у крайнего шатра, на плоском камне, воин в железе развешивал безмен и ставил гири.
Весы. Крес лежал в папоротнике на кромке и не сразу поверил: они привезли весы.
Гуннвальда он узнал без подсказки. Не по золоту и не по мечу, а по тишине вокруг. Широкий человек с сединой в бороде ходил по берегу без шлема и без спешки, трогал пальцем борта своих ладей, говорил негромко, и его слушались с первого слова. Он держался не как воин в чужой земле, а как хозяин, который уже осмотрел и оценил новый двор.
Крес считал тоже. Три ладьи: по тридцать вёсел, да обозные. Выходило за сотню воинов, и это только здесь, у одной веси, только сегодня.
К середине дня стало ясно, зачем весы. Северяне не грабили. Они взвешивали. Род тащил на берег воск и меха, связки беличьих шкурок, туеса с мёдом: недоимку за лето. Писарь ярла резал зарубки на палке, весовщик двигал гири, и всё это происходило тихо и буднично – оттого было страшнее любого крика. Грабёж люди помнят и ненавидят. К торгу, где у одной стороны весы, а у другой страх, постепенно привыкают.
Один раз за весь торг ярл сделал знак, и этого хватило. Его собственный весовщик, принимая воск, придержал чашу пальцем: старый фокус, на котором ловят нечистых менял. Весовщику разжали ладонь, недовешенное при всех отвесили роду обратно, а самого увели к ладьям, и больше его на берегу не видели. Род зашептался почти с благодарностью. Крес в папоротнике сжал зубы. Ярл наказал мелкий обман напоказ, чтобы весь остальной, неравный торг казался честным.
А потом за дальним лесом встал дым. Толстый, чёрный, неторопливый: горело большое и горело всё сразу.
«Туровичи, – выдохнул кто-то из стоявших рядом мужиков. – Это Туровичи, те, что за болотом. Они весной дань утаили».
Ярл даже не поехал смотреть. Треть его людей ушла туда ещё ночью, сделала дело и вернулась к середине дня, и Гуннвальд выслушал старшего так же спокойно, как весовщика. Одна весь горит, десять платят. Крес лежал в папоротнике и понимал, что смотрит не на набег, а на отлаженный чужой порядок, за которым стоят флот, серебро и терпение.
Против этого порядка у него были только топь, домница и шесть десятков беглых душ.
Хуже всего было смотреть на хлеб. Род вынес ярлу хлеб и соль: тот самый хлеб, которым на топи встречали своих. Хорт держал каравай на рушнике, и руки у старика не дрожали, а Кресу хотелось, чтобы дрожали. Гуннвальд отломил, макнул, съел. Всё честь по чести. Гость.
В сумерках его нашла Милава: пришла на кромку Леса, будто за хворостом, села рядом на поваленный ствол.
«Хорт знает, что вы пришли, – сказала она без предисловий. – Велел передать: уводи людей до света. Не зли гостей. Так и сказал: гостей».
«Он всерьёз?»
«Он всерьёз спас этой ночью три души, кузнец. Ярл спрашивал, отчего у веси так мало мужиков в возрасте. Хорт ответил: мор был. Ярл записал: мор». Милава помолчала. «Он старик, который торгуется тем, что осталось. Не тебе его судить. Тебе его пережить».
Она ушла, и до света люди Креса тоже отступили: тихо, не потревожив гостей. На первом привале молодой погорелец не выдержал: «Нас же дюжина была, кузнец. Топоры при нас. Чего лежали?» Крес ответил без обиды и перечислил всё, что видел: сотня северян в доспехах против дюжины людей с баграми, река у врагов за спиной, весь у них под ножом. «Сейчас драться нельзя, – закончил он. – Сначала нужны стены, запасы на зиму и точный счёт людей. Волк силён в чистом поле. Значит, нельзя встречать его в чистом поле».
А на топи их уже ждал Вьюн. Он, конечно, не усидел, пробрался в весь, переночевал у знакомой бабки и подслушал всё, что говорили у большого костра.
«Ярл почти не спрашивал ни про янтарь, ни про меха, – зашептал он, одновременно гордый и перепуганный. – Он отозвал Торопа к огню и спросил так тихо, что я едва расслышал: где то место, где вода красная? Кузнец, он не про весь спрашивал. Он про тебя».
«А Тороп что?»
«А Тороп улыбнулся, – сказал Вьюн. – Знаешь, как улыбается человек, когда у него спрашивают дорогу к его же кладу».
Открыть в читалке