К концу лета на топи весь день стучали топоры. Их было слышно даже за протокой.
Острожек рос по гриве подковой, спиной к трясине. Дубовый тын в полтора роста, ворота на кованых петлях: первые железные петли Великого Леса. Дедко Корень целый день открывал и закрывал створку, как ребёнок, которому дали новую игрушку. «Скрипит, – радовался он. – Ты послушай, кузнец, как скрипит. Дерево с железом разговаривает».
Гать удлинялась к твёрдому берегу. Через особенно глубокое и зыбкое место поставили первый пролёт настоящего моста: дубовые сваи в железных башмаках, соединённые скобами. Корень больше не говорил «не может быть». Теперь он говорил «покуда стоит», и в его устах это была высшая похвала на свете.
Тын ставили всем миром, по науке Дедка Кореня. Дубовые комли обжигали на кострах дочерна: горелое дерево гниль не берёт. Ямы под столбы копали по шнуру. Крес требовал всё считать и размечать заранее, и этот порядок постепенно переняли остальные. Бабы возили глину, дети таскали щепу на растопку, а топоры не умолкали весь день.
А под навесом у воды рос корабль.
Йорунн заложила киль из морёного дуба, который они втроём с Кресом и Коренем два дня поднимали из чёрной старицы. Доски гнули паром: яма, горячие камни, вода, шипящее облако, и в этом облаке Йорунн руками чувствовала, где дерево согласно, а где вот-вот треснет. Она положила ладонь Креса на доску, сверху свою, и повела вдоль волокна.
«Слышишь? Тут оно хочет гнуться. А тут не хочет. Кто дерево ломает через не хочу, тот потом кормит рыб».
Крес пытался почувствовать изгиб доски, но больше думал о ладони Йорунн поверх своей. В горячем пару их лица оказались совсем близко, и никто не спешил убирать руки.
«Вода выкипела!» – заорал из-за навеса Вьюн. Оба вздрогнули и бросились к нему.
Заклёпки Крес ковал по вечерам, сотнями. Работа была одинаковая, мелкая и бесконечная. Вьюн вёл счёт на бирке и каждый вечер торжественно объявлял: «Триста сорок первая». Все на топи знали про уговор на тысячу заклёпок и повторяли: доживём до тысячной – будет у нас свой корабль, а у корабля своя дорога.
Люди всё прибывали. К концу лета за тыном жило шесть десятков душ, и среди них Крес уже не всех помнил по именам. Это его и подвело.
Подмастерье по прозвищу Сорока пришёл с верховьев с пустой котомкой и ловкими руками. Работал чисто, схватывал быстро, а спрашивал ещё быстрей: сколько криц выходит с плавки, сколько плавок с луны, где берут руду, сколько мужиков на топи да сколько лодок. Вопросы были обычные: новенькие всегда спрашивают.
Сороку на топи полюбили быстро. Он умел быть нужным: подхватывал чужую работу до просьбы, смешил уставших, помнил, у кого именины и у кого хворает дитя. Крес и сам выделял расторопного подмастерья. Позже он понял расчёт Торопа: неприятного чужака не пустили бы дальше двора, а любимому работнику люди сами рассказывали всё, что знали.
Только Вьюн, привыкший с детства замечать чужую фальшь, следил за Сорокой и однажды ночью увидел, как тот у дальней протоки режет зарубки на палочке, а потом прячет её в дупло старой ивы. Вьюн провёл три ночи в мокрой осоке и очень гордился тем, что раскрыл шпиона.
Крес достал палочку наутро. Зарубки были счётом: крицы, люди, лодки, вышки. Всё сходилось. Сорока считал топь для Торопа.
Мужики предлагали простое: в воду шпиона, топь спишет. Крес запретил.
«Пусть считает, – сказал он. – Только увидит он то, что я ему покажу».
С того дня половину криц тайком уносили в лесной схрон, а у горна для виду складывали обманки из шлака. При Сороке дозорных ставили в одном месте, а на самом деле держали в трёх. Лодки перегоняли так, чтобы он насчитал пять, а не одиннадцать. Сорока уже месяц следил за топью для Торопа. Теперь он видел только то, что ему показывал Крес, и отправлял вниз по реке старательно подготовленную ложь.
Спрятать стапель Крес не мог. Под навесом уже стоял дубовый остов корабля со шпангоутами. Там же висела чёрная обгорелая цепь Ари – единственное, что река вернула Йорунн после гибели отца.
Про цепь Сорока отписал в первую же неделю.
Открыть в читалке