Гуннвальд двинул людей в то же утро: он умел читать реку не хуже лесных и тоже понял, что времени почти не осталось. Ещё день лёд мог служить мостом. Потом весенняя вода смыла бы всё, на что он потратил зиму: и надежду взять острожек, и вложенное серебро.
Все разошлись по местам без суеты: за зиму каждый выучил свою задачу. Женщины с детьми укрылись в дальних землянках за вторым тыном. Милава разложила травы и полотно в бане, отведённой под раненых. Старики грели в казанах воду и калили камни. Йорунн поддерживала сильный огонь в горне, чтобы над острожком стоял густой дым. Враги должны были видеть: поселение не брошено и готово защищаться. Крес прошёл вдоль тына и молча оглядел людей. Все были готовы.
С вышек их увидели издалека: тёмная колонна на белом льду, полторы сотни щитов, сани с лестницами и крючьями. Воины шли открыто: прятаться было уже незачем. На середине реки колонна разделилась, как Йорунн и предсказывала по карте. Половина направилась прямо к главным воротам, остальные свернули ниже, к малым воротам и гати. Они шли по ложной схеме настила, которую Сорока всю зиму передавал Торопу.
Но схему составил Крес, и плахи лежали не там, где были отмечены. Малые ворота, которые Сорока обещал открыть, тоже вели не во двор.
Сорока сам пришёл к Кресу ещё в ночь перед ледоходом. Встал у горна, серый, непривычно неловкий, и рассказал обо всём: о палочках, дупле и поручении Торопа.
«Делай со мной что хочешь, – закончил он. – Хочешь, повесь. Хочешь, поверь. Тороп платил серебром, а ты кормил меня и ни разу не унизил, хотя мог. Поэтому я пришёл».
Крес ему поверил. Человек, который хочет обмануть, не отдаёт себя в руки тому, кого предал.
Первый удар приняла цепь.
Её заводили под лёд ещё зимой, по ночам, через лунки, тремя артелями разом. Потом об этой работе рассказывали внукам. По дну реки, от острожка до каменистого островка, протянули сорок саженей кованых звеньев. На обоих концах поставили лебёдки, чтобы по команде поднять цепь. До самого ледохода она пролежала на дне, а на другом берегу о ней не подозревали: Сорока сообщал Торопу, что кузнец куёт «большую снасть для моста».
Передовые ладьи ярла, спущенные волоком на чистую воду у того берега, пошли к острожку на вёслах, ломая носами молодой лёд. На стрежне они резко остановились: Великая цепь поднялась в полутора локтях под водой и намертво зацепила кили. Задние ладьи напирали на передние, передние разворачивало поперёк течения, а плывущие льдины били их в борта.
Колонна, шедшая вдоль берега к главным воротам, так и не пошла на приступ. Воины остановились в пределах выстрела, увидели застрявшие ладьи и гибнущий на гати обходной отряд, а потом начали отступать. Гуннвальд не хотел терять людей у стены, пока вода и трясина уничтожали его второй отряд. Он умел вовремя прекращать невыгодное дело.
Малый отряд, две дюжины отборных воинов, отделился от обходной колонны и направился к малым воротам. Сорока целый год передавал, что в нужный день «свой человек» их откроет. Ворота и правда стояли открытыми, но за ними оказался не двор, а глухой загон из дубовых стен, срубленный ещё по осени. Когда внутрь вошёл последний воин, створки за их спинами сомкнулись, а с помостов опустились багры. Старый рыжий свистульщик, уже прижившийся на топи, сказал землякам несколько слов на их языке. Никто из местных не понял его, но северяне переглянулись и без боя сложили оружие. Стоявший рядом Сорока молча смотрел на людей, которых сам привёл в ловушку. Он побледнел, но взгляда не отвёл.
Оставшаяся часть обходной колонны ступила на гать, и настил начал проваливаться.
Осенью здесь уже тонули люди, а теперь под настилом неслась весенняя вода. Плахи, уложенные не там, где их отмечала ложная схема, уходили из-под ног. Вода поднимала грязь, ил чавкал и оседал. Обходной отряд смешался и попятился, но за его спиной из укрытых снегом ям поднялись дозорные с баграми. Тех, кто бросал щиты и хватался за шесты, вытаскивали. Остальные уходили под воду и в грязь, и до некоторых багры не успевали дотянуться.
А на мосту умирал Дедко Корень.
Утром, ещё до появления колонны, старик прошёл по мосту от берега до берега и простучал обушком каждую сваю. Спустившись, он дал Вьюну подержать кувалду и перечислил всё, что нужно будет сделать: «По весне быки смолить. После ледохода все скобы перетянуть, лёд их расшатает. Настил не жалеть: новый положим. Сваи береги, их не заменишь». Вьюн кивал, ещё не понимая, что старик оставляет ему последние наставления.
Средний пролёт, гордость старика, принимал на себя главный напор. Льдины одна за другой били в сваи, а цепь, пропущенная через мостовые быки, стонала под тяжестью ладей. Одно звено начало выходить из скобы на среднем быке. Корень заметил это первым: он видел малейшую слабость своего моста.
Он сам пошёл по пролёту с кувалдой и клином, не подпустив молодых. Встал над скобой и четырьмя ударами вернул звено на место. Пятого удара не было: огромная льдина встала поперёк стрежня и под напором всего ледохода врезалась в пролёт. Мост выдержал. Настил – нет.
Кореня искали в холодной воде до темноты, но не нашли. На перилах осталась только кувалда, зацепившаяся за скобу.
Ночью, когда поток льдин ненадолго поредел, Крес стоял на уцелевшем пролёте у сваи, в которую осенью сам вбил лемех Некраса. Он держался за перила, поставленные руками старика, который сначала не верил, что этот мост можно построить, а потом всё-таки построил.
«Покуда стоит», – тихо сказал Крес, глядя на чёрную воду и обломки чужих ладей среди ледяного крошева.
В лагере на другом берегу до утра горели огни. Гуннвальд подсчитывал потери и решал, что делать дальше.
Открыть в читалке