Третий печатный двор не выглядел тайным.
В Ламберне самые страшные места редко прятались. Они работали по лицензии, платили налоги, принимали инспекции и держали у входа вежливого привратника. Тайная комната вызвала бы подозрения, а официальной вывеске большинство горожан привыкло доверять.
На вывеске третьего печатного двора было написано: «Каспар Лом и сыновья. Долговые книги, брачные контракты, посмертные описи».
Сыновей у Каспара не было – это Мирен знал из реестра. Слово «сыновья» должно было внушать клиентам доверие, и ради такого обмана закон разрешал не менять вывеску.
Рона провела их через боковой вход, показав жетон так быстро, что привратник успел испугаться, но не успел его прочитать. Тиля первой скользнула между кипами бумаги и скрылась из виду. Марек остался снаружи. Он заявил, что одна из его прежних личностей задолжала этой типографии и его могут узнать.
Внутри грохотали машины. Металлические литеры прыгали в рамах. Прессы опускались, поднимались и снова били по бумаге. Готовые листы выходили горячими и пахли маслом и свежей краской.
Каспар Лом стоял у главного станка. Это был маленький человек с большими руками, одетый в испещрённый чернилами жилет. Увидев Рону, он не удивился, зато Мирена явно испугался.
– Вы испугались потому, что я мёртвый? – спросил Мирен.
Каспар сглотнул.
– Я не знаю, о чём вы.
– Плохо. Я тоже ничего не знаю. Поэтому и пришёл спросить.
Рона положила жетон на стол.
– Сорок семь работников из Нижних арок. Где они?
– Если речь о долговом переводе, всё оформлено законно.
– Мы не спрашивали, законно ли это. Где люди?
Каспар посмотрел на дверь за станком. Слишком быстро. Тиля уже была там.
Дверь вела вниз, в душное подвальное помещение. На лавках вдоль стен сидели сорок семь человек, а может, и больше. У некоторых на шеях висели бирки с номерами. У наборщицы Лиды Восс, чьи пальцы покраснели от краски, на руках спал ребёнок. На полу стояли вёдра с водой, лежали буханки чёрного хлеба и стопки бланков.
Они не были пленниками в цепях.
Это было хуже.
Они сидели, потому что им объяснили: если они выйдут до завершения процедуры, их дети унаследуют долги, а тела признают беглым имуществом.
Люди боялись даже встать с лавок и приблизиться к двери.
– Кто подписал приказ? – спросила Рона.
Каспар молчал.
Тиля вышла из тени с большой книгой в руках. Книга была почти с неё ростом.
– Нашла, – сказала она.
Мирен открыл долговую книгу. Фамилии сорока семи стояли аккуратно. Напротив каждой была отметка: «умер до взыскания». В конце страницы стояло поле для передачи трудового остатка.
А там, где должна была быть Тиля Бракс, было пусто.
Запись не зачеркнули, не соскоблили и не скрыли. Её никогда не существовало.
Тиля долго смотрела на пустое место, не решаясь спросить, что оно означает.
– Меня нет?
Мирен не ответил сразу. Это была одна из тех жестокостей, которые нельзя смягчить быстрым словом.
– Тебя не списали, – сказал он наконец. – Тебя никогда не записывали.
Она один раз медленно кивнула, а затем прижала украденную печать к груди.
– Значит, меня можно продать?
Каспар шепнул:
– По закону незаписанный ребёнок не имеет самостоятельного статуса.
Рона ударила его о стену раньше, чем Мирен успел решить, ударил бы сам или нет.
Наверху продолжали грохотать станки, заглушая голоса людей в подвале.
Мирен взял чистый лист. Он уже понимал, как стереть Каспара из реестра. Достаточно связать пустое место Тили с подписью печатника, признать его ответственным за отсутствие записи и перенести её последствия на владельца станка. Каспар исчез бы быстро и, на первый взгляд, справедливо.
Буква под кожей потеплела, будто соглашалась.
Отец писал: не стирай живого.
Каспар был жалким, продавшимся и виновным, но всё ещё живым человеком.
Мирен поставил на лист не приговор, а запрос. Потом второй и третий. По его указанию машина напечатала сорок семь свидетельств о временном восстановлении статуса до личной явки. Рона подписывала их как инспектор. Рабочие один за другим ставили кресты и отпечатки пальцев. Тиля бегала между станком и столом и разносила горячие листы. Впервые на её глазах документ возвращал человеку права, а не отнимал их.
На сорок седьмом листе станок остановился.
В типографии стало тихо.
Слишком тихо для Ламберна.
Сверху послышались аплодисменты.
Один человек хлопал медленно, вежливо, без насмешки. Это было страшнее насмешки.
Адал Ровик спустился по лестнице в сопровождении двух секретарей. Министр переписи оказался ниже ростом, чем ожидал Мирен, и держался пугающе спокойно. На нём были серое пальто и серебряная должностная цепь. Усталое лицо не выражало ни гнева, ни удивления.
Он посмотрел на сорок семь листов.
– Хорошая работа, господин Ост.
Рона подняла пистолет.
– Министр Ровик, вы обвиняетесь в незаконном списании живых граждан.
– Инспектор Вейр, этих людей списали временно, согласно защитному протоколу. Вы вмешались до завершения процедуры. Я не сержусь: благодаря вашей ошибке мы обнаружили слабое место в документах.
Он повернулся к Мирену.
– Вы не только нашли лазейку, но и воспользовались ею без полного допуска. При этом не стёрли печатника, хотя могли. Вы талантливы, господин Ост, и вас всё ещё удерживает совесть. Редкое сочетание.
– Я предпочитаю слово «мораль».
– Моралью называют совесть, пока ей не показали, что угрожает всему городу.
Рона не опускала оружия.
– Вы пойдёте с нами.
Ровик слегка кивнул одному из секретарей. Тот развернул документ с красной печатью Сената.
– К сожалению, господин Ост уже не в вашей юрисдикции. Решением министерства переписи, с учётом его особого правового статуса и проявленных способностей, он назначается Ночным клерком особого протокола.
Мирен почувствовал, как вторая буква проступает под кожей.
И.
Ровик положил перед ним новый лист.
На нём были те же сорок семь имён.
– Подпишите их смерти ещё раз, – сказал министр. – На этот раз правильно. Тогда я объясню, почему город останется жив, только если некоторые люди перестанут числиться живыми.
Тиля медленно спряталась за спину Мирена.
Сорок семь спасённых людей молча ждали его решения.
Перед Миреном лежал лист, на котором оставалось поставить подпись.
Открыть в читалке